Ксения Хан – Глаза колдуна (страница 40)
– Что на нее нашло? – спрашивает Шон, полагая, что никто его не услышит. Теодор задает себе тот же вопрос и, оглянувшись на мальчишку, одновременно с ним пожимает плечами.
– Вы закончили? – вздыхает Клеменс, и они, как по команде, поворачивают к ней головы. В руках девушка держит смартфон, нажимает на экран, и тот тускнеет, а из динамиков вдруг льется в нагретый утренним солнцем воздух хрипящий голос ее недавнего похитителя.
Теодор напрягается, сжимает руки в кулаки и не видит, как бледнеет в другом кресле Шон.
«Ты догадливее Шона, моя дорогая», – доносится из динамиков. Мягкий елейный голос звучит знакомо, и Теодор вдруг представляет себе злобную улыбку на бледном лице, которую, возможно, мог уже видеть…
– Итак, что мы имеем? – Клеменс, вооружившись ручкой и блокнотом, строчит что-то последние полчаса, останавливая аудиозапись с разговором каждые три минуты. Взмыленная, уставшая, с карандашом в пучке волос вместо заколки, она отказывается есть и пить, а на любимый апельсиновый сок, принесенный из кухни Шоном морщится так, будто тот предлагает ей выпить яду.
– Клеменс, – как можно спокойнее зовет Теодор. – Тебе надо поспать. Ты устала.
Она шикает на него и отмахивается, кусает кончик ручки, теребит засаленный пальцами воротник своей рубашки. На нее больно смотреть, боязно. Кажется, что в любую секунду она, напряженная до последнего волоска, рассыплется от любого неверного движения. Поэтому Теодор наблюдает за ней и почти не дышит, страшась того, какой хрупкой она сейчас выглядит, несмотря на всю свою сосредоточенность.
Будто с новым знанием Клеменс открыла какую-то другую сторону себя и теперь отчаянно пытается скрыть ее от мира, закопать глубоко в себе и не дать никому до нее добраться. Если бы она знала, что это не помогает! Теодор видит, какой беззащитной она становится…
– Клеменс, – повторяет Атлас в который раз.
– Прекрати, – осаживает она его. – Либо помоги решить эту загадку, либо просто молчи. Я не намерена слушать твои причитания.
– Для тебя это загадка? – спрашивает Теодор. – Задача, которую можно решить, если хорошенько попотеть?
Клеменс вскидывает голову, впивается в его лицо злым взглядом. Молчит, кусая губу. Вот-вот плюнет на все, отбросит в сторону идиотский блокнот и обругает его с ног до головы. Но она этого не делает, вопреки надеждам Теодора, и только, стиснув пальцами несчастную ручку, закатывает глаза к потолку. Лучше бы девушка кричала и злилась в открытую, чем запирала все эмоции внутри себя.
– Легче думать об этом, как о задачке, Теодор, – бросает она на выдохе, – чем всерьез воспринимать творящийся вокруг хаос. Я и без того почти сошла с ума и, честно говоря, лучше бы и правда двинулась, чем разбиралась со всем этим… – Клеменс обводит взглядом светлую гостиную и останавливается на вжавшемся в кресло Шоне. – Ну? Ты собираешься спасать свою задницу или так и будешь прикидываться мебелью?
Кем бы ни была новая Клеменс, Теодор видит, насколько она напугана. Легче согласиться с ней и помочь, чем запирать в собственной комнате, как прежде, полагая, что это защитит ее от опасности. Сейчас она опасна сама по себе.
– Что ты предлагаешь? – спрашивает Теодор, и Клеменс вдруг злится еще сильнее.
– Ничего, поэтому и прошу помощи, а вы оба ведете себя, как…
– Успокойся, – прерывает ее Теодор. – Ты слишком устала, чтобы решать какие-то мировые проблемы. Вот почему я прошу тебя поспать хотя бы пару часов.
– Чтобы вы за это время смотались отсюда на поиски Персиваля? – щурится Клеменс. – Ни за что.
И когда она стала такой проницательной? Теодор давит малейшие признаки удивления и пытается держать маску, но после того, как эта девчонка, разбивая все возможные между ними барьеры, впервые заговорила о Клементине, оставаться спокойным рядом с нею бушующей Атласу все сложнее.
– Ты даже не знаешь, с чем хочешь иметь дело, – устало заявляет он.
– А ты, значит, знаешь? – щетинится Клеменс. В ответ на его красноречивый взгляд она, ничуть не смутившись, фыркает и скрещивает на груди руки, наконец-то бросая ручку. – Тогда расскажи, раз такой умный!
– Клеменс…
Препираться с нею еще хуже, чем воспитывать Бена-подростка, только теперь Теодор боится не за свой рассудок, а за ее. Он вздыхает – в который раз за это утро – и, чувствуя, как невыносимо головная боль сдавливает виски, произносит:
– Ведьмы, Клеменс, слишком сложные существа, чтобы простые смертные лезли в их магию.
Шон согласно кивает, даже чересчур бодро для пристыженного испуганного мальчишки, и Клеменс, видя их единодушие, снова горько усмехается.
– Мы с вами не простые смертные. Двое бессмертных предположительно одного возраста и новоявленная ведьма. Не самая заурядная компания, не находишь?
– Я бы на твоем месте не стал бросаться такими заявлениями, – предупреждает ее Теодор. –
Ответить она не спешит – считает вопрос риторическим или подбирает правильные слова. Смотрит на притихшего в кресле Шона, несколько раз слабо вздыхает. Теодор видит, как сильно Клеменс стискивает в пальцах блокнот.
– Потому что хочу помочь ему, – отвечает она, кивая в сторону бледного мальчишки. Тот вздрагивает.
– Я не просил!.. – сипло рявкает он. Теодор с ним согласен.
– Верно, – говорит он. – Шон не просил твоей помощи.
Клеменс переводит растерянный взор с одного на другого, открывает рот и не может ничего сказать на подобные заявления – обиженно кусает нижнюю губу и мотает головой.
– Но ведь… – неверяще шепчет она. – Но ведь я могу…
– Ты не обязана! – давит Шон. Вскакивает с кресла, в одну секунду превращаясь в сплошной нерв, и отходит в сторону кухни, в спасительную тень дверного проема. – Тебе и нужно-то было послушать все его бредни и молча покивать, чтобы он тебя отпустил! Какая же ты дура, Клеменс!
Шон скрывается в кухне – оттуда раздается сердитый звон посуды, хлопает дверца холодильника; слышно, как он ходит из угла в угол, словно раненый зверь, и фыркает и кидается проклятиями через каждый шаг, перемежая французский с немецким. Клеменс поворачивается к Теодору с самым разочарованным выражением на лице, какое он мог у нее когда-либо видеть.
– Что я сделала? – спрашивает Клеменс, впервые за утро возвращая себя прежнюю.
– Все еще не поняла?
Она мотает головой, и Теодор сердится на нее за упрямство, за твердолобость, за абсолютную слепоту в вопросах, касающихся ее собственной безопасности.
– Клеменс, – цедит он, будто девочка в чем-то перед ним провинилась. – Он загнал тебя в ловушку. Если бы ты молчала – кто знает? – может, он бы нарассказывал тебе небылиц и отпустил восвояси. Но ты попросила освободить Шона, и теперь у тебя не осталось выбора.
Клеменс все еще хмурится и кусает губы. Сейчас Теодор все бы отдал за то, чтобы она оказалась обычной девочкой с причудами, а не той, в ком нуждается Персиваль. И собственное бессилие злит его еще больше.
– Если ты сможешь помочь мальчику, то этот псих поймет, что в тебе есть какая-то сила! – не сдержавшись, вскрикивает он. – Ты спасешь Шона, а сама станешь его главной целью. Если у тебя ничего не выйдет, то Шон окажется в еще большей опасности, а тебя Персиваль выкинет, как бесполезный мусор. Что он делает с теми, кто не приносит ему пользы, ты знаешь?
Она не знает. Никто этого не знает, но, судя по рассказам Шона, по его неконтролируемой реакции и тому, как Персиваль на него действует, ждать чего-то хорошего им не стоит. Незримый дух этого маньяка виснет в воздухе, будто тень.
– Персиваль даже не его настоящее имя, он его выдумал! Думаешь, он не мог придумать и все остальное?
– Я ему верю, – вдруг заявляет Клеменс, вскидывая подбородок. Теодор мысленно стонет – снова по второму кругу повторять один и тот же разговор ему не хочется. Проще всего теперь схватить нахальную девицу, посадить в самолет и увезти обратно на крохотные острова Британии, чтобы упрятать подальше от ненормального колдуна. Кляня себя за решение выслушать Клеменс, он скрипит зубами и медленно выдыхает:
– С какой такой радости ты веришь психу, который тебя преследовал?
– Он и тебя преследовал, – не моргнув и глазом, сообщает Клеменс.
– Девочка, ты совсем…
– Персиваль единственный, кто сказал мне правду, – перебивает она. – Ни мама, ни папа ни разу не говорили мне, что я родилась вне брака и вообще не родная дочь Генри Карлайла. Мать вечно сажала меня под замок всякий раз, когда ей что-то не нравилось, и, видимо, таким образом пыталась оградить меня от своих ошибок. Не самый действенный способ, знаешь ли. Ты тоже мне врал. И Шон мне врал. И вообще все люди в мире, Теодор, врут друг другу. А Персиваль – нет.
– Клеменс! – стонет Теодор. – Он мошенник и убийца. На его руках наверняка не одна пинта чужой крови.
– Как и на твоих!
Ее крик повисает в воздухе, эхо от него застревает в хрустальном сервизе за стеклянной дверцей маленького бара и звенит там, вызывая зубную боль. Теодор давится словами – те встают поперек горла, не дают вздохнуть, остаются немым воплем внутри его тела. Клеменс отворачивается от него и прячет глаза. Сожалеет ли она о брошенных, словно осуждение, словах? Они никогда не говорили с ней на эту тему, и только теперь Атлас ясно осознает, как много она о нем знает и молчит, чтобы сохранить между ними едва ли подобие мира.