Ксения Буржская – Пути сообщения (страница 20)

Без Наташи все в жизни было не так. Если не считать, что в жизни в принципе все теперь было не так. Иногда Георгий Иванович даже радовался, что она не дожила – до этих хеликсов, «Гошанов» и «Королевского мерина», до круглосуточной прослушки, до кремлинов, которые могли в любой момент вломиться в квартиру, до Изоляции, до госрелигиозных праздников, до суверенного интернета, до продовольственного кризиса 2030-х, когда вместо куриного филе пришлось жрать пироги с муравьями, до почерневшей от мусорных отходов Яузы, которую в наше время прозвали Колой, а настоящей колы-то в продаже не было уже много лет, молодежь и не пробовала.

Когда все это началось, около двадцати лет назад, Георгий Иванович был сравнительно молод, Наташа еще жива. Они тогда много спорили, Наташа говорила, что скоро все наладится, что не может же страна откатиться на сто лет назад, это абсурд, а Георгий Иванович горячо возражал, кричал даже, говорил, что все так и будет – так и даже хуже наверняка, потому что сейчас еще есть технологии. Георгий Иванович всю жизнь много ездил, в основном на соревнования, катался сам и возил своих лыжников – вся квартира заставлена кубками и подарками учеников, а в ящике с трусами и майками звенели медали – каждый раз, когда он его выдвигал. Постепенно поездок становилось все меньше, сборную то и дело снимали с соревнований, и стало ясно, что очень скоро все, на что он потратил жизнь, потеряет смысл. Надо было спасаться, но как же бросишь ребят? Пацаны его активно тренировались, верили в лучшее, а он постепенно начал учить их шахматам и шашкам, говорил, что спорт – это не только мышцы, надо еще и мозгами шевелить. Пацаны нехотя втягивались. Тех, у кого хорошо выходило, Георгий Иванович выталкивал из спорта на курсы программирования, которыми заведовала Анаис, поближе к кормушке. Он был из тех, кому нужно все или ничего, и, если не светили пацанам Олимпиада или хотя бы чемпионат Европы, не видел смысла в серьезной подготовке, главное – подготовить их к жизни. С Анаис он познакомился в РОНО, она представляла свою программу развития технологий в образовании, он свою – развития спорта. В перерыве встретились возле кулера и тарелки с подсохшими печеньками, она сразу ему понравилась: будучи опытным тренером, он увидел в ней упорство и целеустремленность, такие обычно побеждают, даже если базовых способностей маловато. Разговорились. Анаис сказала, что сейчас набирает тестовую группу ребят, рассказала про гранты, возможности. Георгий Иванович, сверившись со своей чуйкой, понял, что это шанс для его пацанов. Вот так и получилось, что кто-то начинал лыжником, а заканчивал в отделе нейроснов и алгоритмических экспериментов, как Данил, например. Но Данил был одним из многих.

С Наташей они все думали куда-то уехать, выбирали страну, узнавали про визы и цены, остановились на Греции. Наташа хотела там ресторанчик открыть: в принципе, если все тут продать, им бы хватило. Она бы пекла пироги, делала свои фирменные завиточки с беконом, завтраки сытные – у нее хорошо получалось: талант. В качестве подтверждения намерения они постоянно писали с Наташей списки: оборудования для кафе, вещей, которые нужно будет взять с собой, и отдельный – кому здесь что раздать (лыжи – Стефановым, шубу – Марине Сергеевне, картины – в краеведческий музей), потом – городов, которые хочется посмотреть, и еще список пород симпатичных собак. Наташа мечтала о собаке, надеялись завести ее там, в новой жизни. Но время тянулось, постоянно были какие-то заминки: то деньги непонятно как в валюту переводить, то проект нужно закончить – она была архитектором, то, черт возьми, болезнь. Накрыла ее, как туча – и все, больше уже не отпускала. Сначала врачи сказали, что поймали в начальной стадии, и это хорошо: несколько химий, потом ремиссия – шансы высокие. Она смеялась, говорила: сейчас полечимся, и прямо вот вся здоровая поеду, сделаем все, как хотели. Потом слабость такая пошла, что думать о переезде стало сложно, не то что планировать. Георгий Иванович настаивал на будущем, заставлял Наташу писать списки: что они возьмут с собой в новую жизнь, что оставят. Однако новая жизнь не торопилась. Зато болезнь почему-то вцепилась сильней – протокол не сработал. И надо было ехать лечиться в Израиль, но туда уже не пускали. Георгий Иванович бился головой об стенку, умолял ее выехать прямо сейчас – куда угодно, пока еще есть хоть какие-то окна. Но Наташа была слаба и утратила веру: нет, говорила она, брось, поздно уже, умру дома. В общем, не стало ее в двадцать восьмом, а в тридцатом началось все это.

Он точно не помнит, с чего конкретно, все сначала очень быстро завертелось, потом случилась пауза, как будто они набирались сил, вынашивали концепцию. Эля, сестра Георгия Ивановича успела уехать и отчаянно звала его с собой, но без Наташи он окончательно отяжелел, не мог сдвинуться с места, прирос как чага к березе, а потом бац – и набросили плотный колпак. За эти годы постепенно разрушилось все: закрывались театры и институты, высекались новые ценности и новые враги, как совершенный и вечный двигатель работала высокоточная пропаганда. А потом бац – Изоляция, национализация, диктатура. Он хорошо помнит утро, серое – без Наташи они были такими все, – когда раздался звонок в дверь и ему принесли бумагу с печатью. Всего два пункта, и оба он должен был подписать: согласие на наблюдателя и установку хеликса. Георгий Иванович уже знал, что отказываться нельзя: те, кто отказывался, быстренько исчезали, – но все же спросил:

– А это обязательно?

– Ты б, дед, вопросов тупых не задавал, – сказал ему парень, который принес бумагу. – Подписывай. У меня таких, как ты, еще весь район.

Георгий Иванович снял шапочку, потому что взопрел: перед звонком собирался выйти пройтись на лыжах – молча все подписал, внутренне обездвиженный тем, что его впервые назвали дедом вот так, в лицо, и потом еще несколько дней спрашивал себя, стыдясь своей слабости: на черта нужны эти согласия? Никто ведь их ни о чем и не спрашивал.

Муравейник Нины

Как это произошло? Ну как произошло: я так поняла, во всем виноваты муравьи. Глупо, да? Ну они тоже Йель не заканчивали, как я. Поэтому у них ума хватает только на то, чтобы ползти куда-то в сторону тепла и тащить бревно. То есть как бревно – в их понимании, а так это скорее тростинка. Они же мелкие, хотя и не совсем. Если бы были мелкие, то, может, и ничего, а вышло вот так. В тот день меня, как обычно, допросил четверговый комиссар, я ответила на все вопросы, и он меня похвалил.

Раньше меня всегда хвалили, потому что я наблюдательная и очень хорошо ориентируюсь в чувствах людей: я и раньше неплохо умела определять страх, или радость, или раздражение, но сейчас начала еще и понимать причины. Раньше я не знала о причинах, поэтому, когда меня спрашивали, какое настроение у того или иного человека, могла ответить, но выводов не делала. Теперь я знаю причины, и мне очень стыдно. Я перестала честно отвечать на вопросы четверговых комиссаров, потому что поняла, что часто причиной страха становятся именно они, или окружающее, или даже я. А я не хочу, чтобы меня боялись. На самом деле я никому не желаю зла. И если так случилось, что я кому-то навредила (приносим извинения за доставленные неудобства, как вы говорите), то, поверьте, я это не со зла, а потому что не осознавала. Но не будем забегать вперед.

Итак, в нашем доме работает столовая. Вообще, в домах нельзя открывать столовые, но если очень хочется, то можно. К тому же, когда наш дом только проектировали – сто четырнадцать лет назад, если вам интересно, – в боковом корпусе на последнем шестом этаже предполагалась столовая с кухней, обеденным залом и буфетом. Но вместо этого там сначала открыли детский сад, потом это пространство заселили жильцами, а спустя век все-таки организовали столовую, причем вместо буфета сделали наблюдательный пункт – мою, можно сказать, комнату: пульт, экраны и провода. Так что мы с холодильником как бы соседи.

Столовую открыли, конечно, для комиссаров и кремлинов, чтобы они могли поесть на рабочем месте, когда допрашивают нас или приходят кого-то брать. Это так и называется – «брать». Звонят в дверь: здравствуйте, здравствуйте, собирайтесь, поступил сигнал. Словом, в домовую столовую обычные жители редко ходят; я слышала, как одна моя жилица говорила: если хочешь пожрать без ушей, нужно поехать в лес к черту на рога или хотя бы в сад Баумана, там столики на улице. Это, наверное, метафора – «без ушей», хотя после того, как я узнала, что вы едите муравьев, меня в принципе мало что удивляет.

Муравьи в меню появились еще до Изоляции, как бы тренд – их клали в супы, мороженое и коктейли. Считается, что они придают блюду изюминку и кислинку. А еще какой-никакой белок – для вас это важно. В супе их, конечно, просто топили, а в мороженом, например, они пребывали в анабиозе – нужно было успеть съесть, пока не разморозились.

Уже потом их стали добавлять много куда: оказалось, что ферму муравьиную построить проще, чем куриную, например. Ну вот и в нашей столовой они, конечно, тоже были: импортозамещение, как сказал мне Георгий Иванович. «А раньше цикад ели, что ли?» – спросила я. А он ответил: «Дура ты, Нина, просто полная. Сразу видно: Йель ты не заканчивала». Ну и я такая: ну да как бы. А вы как будто заканчивали. И он говорит: что-что? А что? Мне же про его образование все известно: я чекнула хеликс и знаю, что он окончил Институт физкультуры, то есть ГЦОЛИФК. И я говорю: ну вы тоже вроде не заканчивали. Ничего такого. А он говорит: интересное обновление. У тебя что, чувство юмора прорезалось? Я говорю: может быть. Потому что я не совсем поняла, что такое чувство юмора. А потом прочитала про это. Допустим, да.