Ксения Букша – На небе никого (страница 2)
Нам ничего не говорят о положении на фронтах. Видно, всё быстро меняется; скажут, когда что-то будет ясно. Пока мы просто идём вперёд, а русские в панике отступают. Прошли через деревню, которую полностью разрушили наши «Штуки». Развалины кое-где ещё дымились. Торчали только трубы печей. Много трупов, включая женщин и детей. Не знаю, что и думать об этом, и потому ничего об этом не думаю. Противный привкус во рту – смесь дыма, горелого мяса и кирпича – не оставляет меня.
Один миномётчик попытался застрелиться или, может быть, специально ранил самого себя. Так или иначе, он пошёл под трибунал и, скорее всего, будет расстрелян. Если это и правда неудавшееся самоубийство, то он выбрал странный способ добиться своего. Он объяснял это тем, что война слишком затянулась (она длится уже больше месяца) и он боится, что будет серьёзно ранен. Кажется, этот человек сошёл с ума. Спрашиваю себя, не может ли такое случиться и со мной. В последнее время многие вещи вокруг кажутся мне фильмом или картинкой, как будто они не затрагивают меня.
Может, это просто усталость. Больше всего мы страдаем от недосыпа. Кажется, иногда я сплю даже на марше. Вчера я шёл, подняв голову, и вдруг заметил, что кусты по обочинам дороги превращаются в плюшевые мордочки игрушечных зверей, пряничные домики; солнечные блики на листьях стали то ли огоньками в окнах, то ли конфетами… Так я понял, что на минуту уснул. Стоит мне сесть, привалившись к чему угодно, как я проваливаюсь в дремоту. Это происходит и на полуденной жаре, когда нам дают отдохнуть часок-другой. Не всегда есть силы найти тень, и это даже опасно.
Вчерашний день мог быть последним в моей жизни. Нашу роту послали выручать разведчиков, и мы попали в окружение. Нас обстреливала артиллерия, тяжёлые минометы, а выйти из-под обстрела мы не могли – торчали на одном месте. Многие из тех, с кем я делил хлеб последние шесть недель, были убиты или ранены. Должно быть, мне пристало чувствовать страх или грусть, но я ничего не чувствую – не знаю почему. Нам дали поспать лишь несколько часов. Вот-вот предстоит снова выдвигаться вперёд.
Неужели скоро мы будем стоять у ворот Москвы? Действительно ли управимся с этой войной к Рождеству? Я верю в это, должен верить, не могу не верить. Все эти жертвы необходимы, так сказал фюрер. Мы должны победить и не можем отступать. Мысли, которые иногда нас посещают, происходят только от того, что уж очень тяжело всё идти и идти вперёд, в неизвестность. Это огромные просторы, и картина перед нами всё время одинаковая. Одинаковые равнины, деревни. Русские, как муравьи, не замечают собственной смерти. Это втайне страшит меня, и я спрашиваю себя, когда же мы достигнем нашей цели и где эта цель.
Грозовой вечер. Усталые и промокшие, мы снова заползаем под автомашины, и я тут же засыпаю, несмотря на озноб и ноющую боль во всех костях. Мне снится, что я в нашей гостиной, а дверь в комнатку тёти Хельги стала узкой. Я вхожу боком. Комнатка маленькая, узкая, как окоп, скудно освещена. Пахнет землёй. Мертвенный холод и тишина. На кровати тёти Хельги сидят бабушка, отец, мать и сама тётя Хельга, в ряд. Они молчат. Комната становится всё уже. Я вдруг понимаю, что это значит, ведь все эти люди уже умерли. С криком я начинаю протискиваться обратно, стены сжимаются… Я просыпаюсь. Вокруг полный мрак. Сердце у меня колотится, во рту пересохло, и я впервые за эти месяцы спрашиваю себя: wo gehst du hin?[1]
Враг у ворот
Ну вот и проводил Митю в ополчение. На набережной Малой Невки погрузили их всех на баржу, выдали сухой паёк, и… баржа отчалила. Пришёл, даже ужин не стал готовить – попил чаю с хлебом и селёдкой.
Год назад и не думал и не чаял, что останусь совсем один. Потом Клавдия [умерла] в январе, и ребёнок на Гатчинском кладбище. Чорт попутал меня согласиться, чтобы она рожала в 45 лет, обрадовался старый дурак. Теперь и старшего сына судьба отнимает, надолго ли? Не хочу думать и боюсь.
У А. Ц. [соседка] детей-подростков в первые же дни войны увезли в эвакуацию. Повезли в обычные летние лагеря. Их школа приписана к Боровичам, туда и повезли. Но ведь с той стороны фашисты, наступать будут. Нет, говорит А. Ц., это – ненадолго, война ненадолго. Ведь через пару недель всё закончится. А увезли тогда зачем? А вот если город будут бомбить с самолётов, на тот случай. Так-то немцы сюда, конечно, не дойдут. Вот в каких она мыслях. Боюсь ей что-то говорить, да и пользы нет.
Город совсем праздничный. Много военных плакатов, цветов. На Невском как будто праздник. Появились в продаже хорошие книги. Лотки с книгами стоят прямо на тротуарах. Настроение у людей весёлое, возбуждённое. Вечерами из всех окон патефоны, много пьяных шатается по улицам – провожают на фронт. В очередях толкуют, что Гитлера к осени должны разбить. Но у меня тяжело на сердце, тяжёлые предчувствия. Я никому в них не признаюсь, да и некому особо признаваться. Дома один. В лаборатории я да Алла, с которой не откровенничаю. Чуть что, и губы куриной гузкой: «бирюк», даже «пораженец». А это уже опасно.
«Дом у вас каменный? Сколько этажей? И что, заводы есть рядом? Если и бросят бомбу, то бомбить будут только заводы, вас не тронут, успокойтесь, вы немцам неинтересны». Ну что за дура.
С сегодняшнего дня вводят карточки – в магазинах вчера был ажиотаж. Чуть не поддался, денег мало всё равно, запасать не на что.
А. Ц. рыдает на кухне. Спрашиваю, что такое. Выясняется, что школу, которую эвакуировали в Великолукскую область, повезли обратно, а там дороги перерезаны, начались обстрелы, бомбёжки. Невероятные слухи, что в эшелон с детьми попала бомба, погибло триста школьников и дошкольников, сгорели вагоны. Как мог успокаивал, говорил, что немцы ещё не так близко, что это уж точно провокации и такого быть не может. Завтра идёт с другими родителями в райсовет, будут требовать вернуть детей, довести до сведения родителей, что с ними. Думаю, никто ничего не скажет, но А. Ц. этого не говорю.
А. Ц. говорит, в райсовете только успокаивают, дескать, с вашими детьми всё в порядке, они в безопасности. А где, что – неизвестно. То говорят, что их прямо с дач повезут в эвакуацию в Киров, то – что вернут в город. А. Ц. собирается отпроситься с работы и ехать за своими искать. Отговариваю это делать. Непонятно, как она собирается их найти и на чём везти обратно. Судя по всему, дела-то наши не блестяще.
Ничего не понятно, что-то происходит, а нам ничего не говорят. В сводках всё «ожесточённые бои», отдельные подвиги советских граждан, наши окружили гитлеровцев. А насколько значимы те или иные события, понять трудно. Остаётся предполагать худшее. Надеяться, по опыту, не на что: воевать нам нечем и некем. Всегда удивлялся, как люди могут не видеть, что у них перед носом творится. От нас всё скрывают, чтобы «не поднимать панику», а на деле… Настроение тяжёлое.
Заводы эвакуируют из Ленинграда. Слухи, что немцы уже в Луге. А. Ц. туда поехала, значит – в самое пекло. Не могу о них не думать и о других матерях, об учениках школы, что у нас во дворе.
Еле сдержался в лаборатории. Алла толкует, что уезжать нет смысла – всё равно потом возвращаться осенью. Этот дневник никто никогда не прочтёт, да и к шуту, если прочтёт, мне уже всё равно, ради чего сдерживаться. Вот вы и езжайте, говорит. Мне-то ехать нет смысла, никого нет, сын единственный на войне, самому помирать пора. Это ведь у неё – родители старики. Дети школьники. Что здесь будет? Ничего хорошего нас здесь не ждёт. Хочется кричать: уезжайте! Увозите детей, стариков! Может, мой пессимизм говорит во мне, но кажется, что скоро здесь будет плохо, очень плохо.
А может, дело в характере. Может, я и правда «пораженец». Ни друзей, ни близких. Сирота, а при этом моё «дворянское происхождение» столько бед понаделало. Кое-как получил образование, но не то, что хотел, – машины и оборудование от меня всегда были далеки. Живу на окраине жизни, далеко от больших свершений и событий. Одна любовь была в жизни, и той уж нет. Митя на фронте. Как двадцать лет назад, когда хотел с моста головой в Неву, но что-то удержало. Не знаю что, не любовь к жизни точно. Просто живёшь, живёшь… по привычке.
От Мити ни слуху ни духу. Успокаиваю себя, что в таком хаосе почта плохо работает.
Сегодня припозднился, шёл пешком. Пахнут одуряюще цветы из Аптекарского. Город изменился здорово. На всех витринах крест-накрест полоски из бумаги, лежат кучи мешков с песком. Новая штука – аэростаты на длинных тросах, привязанных к машинам, на всех пустырях, в парках. Высота, сколько могу судить, около двух-четырёх километров. Аэростатное заграждение должно спасти Ленинград от бомбардировок. Спасёт ли.
Тридцать четвёртый день войны, всё «ожесточённые бои». Радио раздражает дико. Ощущение, что хотят всё скрыть от нас. Видел, как на стенах рисуют надписи, ориентирующие горожан о местоположении убежищ и укрытий. Говорят, Мгу разбомбили и заняли немцы. Поезда никуда уже не ходят, но точно толком ничего не известно, одни слухи. Бедная А. Ц.!
От Мити ничего. Отчаяние. Как я мог его отпустить.