Ксения Амирова – Сердце ледяного грома. Книга 1 (страница 3)

Всё, что было до этого – охота, уроки, тихие вечера у камина, запах чабреца и старой кожи – рассыпалось, как замок из песка под накатом цунами.

Оставалось только настоящее. Холод осколка в моей руке, нагревающийся от моего страха. Тяжёлый, прощальный взгляд отца. Нарастающий рокот у порога. И бешеный стук сердца, заглушаемый грохотом, лязгом и ревом приближающейся бури.

Война пришла в наш дом.

И у неё, как я теперь понимала,были крылья.

ГЛАВА 2. ЖЕЛЕЗНЫЙ РАССВЕТ

Удар в дверь был не попыткой взлома. Это был ритуал.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар – размеренный, неумолимый, как удар сердца в предсмертной агонии. Массивный дуб, пропитанный годами дыма и смолы, стонал, но держался. Каждыйтук отдавался в моей груди, пытаясь вогнать мой пульс в новый, панический ритм. Я стояла, вжавшись в стену у камина, сжимая в одной руке «Отзвук Бури», в другой – чёрный осколок. Его тепло было теперь единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Отец не стоял на месте. Он двигался. Резко, без суеты, как механизм, наконец-то запущенный. Он сбросил с себя домашнюю безрукавку, и под ней оказался старый, потёртый, но смертельно серьезный кольчужный хауберк. Воин, сбрасывающий кожу обывателя. Его лицо стало чужим – лицом полководца из моих детских кошмаров.

– Щит! – бросил он, даже не глядя на меня, отталкивая тяжёлый стол к двери. – Не барьер, а зеркало. Как учил! Тонкий, плотный, отражающий! Ты не держишь удар – ты его возвращаешь!

Мой разум, скованный ледяными тисками ужаса, судорожно заработал. Зеркало. Образ всплыл сам: гладкая поверхность Источника. Чёрный лёд. Я вцепилась в него внутренним взором. Колодец был почти пуст, выжжен охотой. Но на самом дне оставалась лужица – чёрная, спокойная, тяжёлая. Не магия отчаяния, а магия отрешенности. Магия конца.

Я вытянула левую руку (правая, окаменевшая, плохо слушалась для тонкой работы), ладонью вперёд, к двери. Представила ту самую гладкую, холодную поверхность озера в безветренную ночь. Воображала, как мое намерение вытекает из пальцев, кристаллизуется в воздухе.

Воздух перед нами заколебался, засверкал мириадами мельчайших ледяных кристалликов, сгустился в полупрозрачную, дрожащую плоскость – хрупкое окно в ад, повешенное в пустоте. Мой щит. Он был тонким, как первый осенний ледок, и таким же ненадежным.

Отец встал перед ним, подняв «Громогрань» двумя руками. Его силуэт на фоне мерцающего магического поля казался монолитом, высеченным из самой скалы. Последним бастионом.

Дверь не распахнулась. Еёвырвало с корнем.

Веер острых, тяжелых щепок, размером с ладонь, влетел в комнату, засвистел, как стая окрыленных ножей. Одна вонзилась в бревно над моей головой с глухимчпок. За щепками хлынула волна воздуха, но не нашего, лесного. Он ворвался, неся запах копоти, раскаленного масла, чужеземного пота и чего-то химически-сладкого, тошнотворного, как запах перестоявших цветов на заброшенной могиле. Запах имперского похода.

И в проеме, заполняя его собой от косяка до косяка, возниклиони.

Имперские легионеры.

В первом ряду – пятеро. Гиганты в латах цвета воронёной стали, отполированных до слепящего в свете нашего очага блеска. Их доспехи не были рыцарскими – это была машина смерти: пластины, соединённые с математической точностью, без единой лишней заклёпки. Шлемы полностью скрывали лица, оставляя лишь узкие Т-образные прорези – чёрные, бездонные дыры, лишённые всего человеческого. На нагрудниках – рельефное, агрессивное солнце с раскрытой драконьей пастью в центре. Знак Солярис. Знак пожирателя миров.

Они вошли не спеша, спокойно, как хозяева, вступающие в конюшню. Их движения были синхронными, лишёнными индивидуальности – части единого механизма. За ними в проёме мелькали другие силуэты. Десять? Двадцать? Их было много. Они заполнили пространство у входа, не нарушая строя, не толкаясь. Тишина. Ни окриков, ни переклички. Только металлический лязг лат, скрип натянутых ремней и тяжёлое, размеренное дыхание, доносящееся из-под шлемов – звук, похожий на работу исполинских кузнечных мехов.

И запах. Он стал ядром комнаты, вытесняя родные ароматы. Резкий, чужой, победный.

Один из них, чей шлем был украшен коротким красным султаном из конского волоса, сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал из-под металла глухо, гулко, будто из пустой железной бочки, но слова были отчётливы и лишены даже намёка на эмоции:

– Кайлен, бывший Страж-Архивариус Великого Алтарха. По высочайшему указу Его Сиятельного Величества, Короля-Солнца Адраса Первого, вы обвиняетесь в государственной измене, укрывательстве магических артефактов уровня «Квинтэссенция» и практике запрещённых эзотерических искусств, угрожающих стабильности Империи. Сопротивление бесполезно. Сложите оружие и сдайте артефакт.

Отец не ответил. Он лишь чуть изменил стойку, перехватив «Громогрань» так, чтобы лезвие было направлено под углом вверх – позиция для мощного восходящего удара, рассекающего от паха до ключицы. Его дыхание стало таким тихим, что почти исчезло. Он был пружиной, сжатой до немыслимого предела.

Красный Султан кивнул, почти вежливо, как врач, констатирующий неизбежное.

– Как знаете.

Он едва заметно махнул рукой – негромкий, чёткий жест, отточенный на сотнях таких же «операций».

Легионеры двинулись. Не толпой. Трое пошли на отца, обтекая его с флангов, словно отработанным маневром. Двое других, вооружённые длинными, утопленными копьями с сияющими наконечниками из бледного металла (серебро? холодное железо?), плавно направились ко мне. Их движения были механическими, не оставляющими места для импровизации. Они не видели во мне человека. Видели цель. Проблему. Мусор, который нужно убрать.

Первая атака пришлась на мой щит. Копье, покрытое резными рунами, которые вспыхнули синим, холодным пламенем, ударило в дрожащую воздушную плоскость.

Раздался звук, будто разбили хрустальный собор.

Мой щит затрещал и рассыпался на тысячи сверкающих осколков, которые растаяли в воздухе, не долетев до пола. Откат ударил меня, как кулак гиганта прямо в солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Я отлетела назад, ударилась спиной об острый край каменного стола. Боль в рёбрах вспыхнула с новой, ослепляющей силой. В глазах поплыли зелёные круги.

Сквозь боль и звон в ушах я увидела, как отец ожил.

Это не был бой в привычном смысле. Это была смертоносная геометрия. «Громогрань» в его руках описывала не широкие, эффектные дуги, а короткие, экономичные, убийственно точные линии. Он не парировал удар первого легионера – он пропустил клинок мимо себя, сделав полшага вперёд, и ударил эфесом своего монстра прямо в Т-образную прорезь шлема. Металл прогнулся с глухим, кошмарным стуком. Солдат рухнул, как подкошенный, не успев издать звука.

Второй атаковал сбоку – отец, не глядя, поймал его руку в латной перчатке, провернул. Кость хрустнула с сухим щелчком, похожим на сломанную палку. Человек закричал – первый человеческий звук в этой безмолвной бойне, пронзительный и чужой. Отец толкнул его в третьего, сбивая с ног.

Я попыталась подняться, опираясь на стол. Ноги были ватными. Один из копейщиков уже был рядом. Его копье метнулось в мою грудь с ужасающей, выверенной скоростью. Я инстинктивно рванулась в сторону, и острие прошло по рукаву куртки, порвав кожу и оставив длинную, жгучую царапину на предплечье. Боль была острой и чистой, отрезвляющей.

Я выкатилась из-под стола, нащупала на нём тяжеленный каменный чернильник отца и швырнула его изо всей силы не в шлем, а в щель под забралом. Камень попал с глухим, мясным ударом. Легионер закашлялся, захлебнулся, отступил на шаг, потеряв равновесие.

Отец в это время расправлялся с четвёртым. «Громогрань» со свистом, похожим на рёв внезапного шквала, рассекла воздух и вошла под мышку, где латы были тоньше, в сочленение. Сталь прошла насквозь, вырвавшись наружу у противоположного плеча с кровавым фонтаном. Крик был коротким, оборванным. Тело обмякло, вытянувшись на клинок, как мясо на вертеле.

Но их было слишком много. Ещё трое вошли в комнату, обходя своих павших. А снаружи, сквозь разбитую дверь, донёсся новый звук – тяжёлое, влажное шипение, будто раскалённый докрасна камень опустили в воду. И тень за разбитым окном стала гуще, чернее, заслонив бледный свет зимнего дня, превратив его в багровые сумерки.

Красный Султан наблюдал, скрестив руки на груди. Он даже не обнажил меч. Он был режиссёром этого спектакля.

– Неплохая форма для двадцатилетнего затворничества, – произнёс он с почти профессиональным одобрением. – Жаль тратить. Последний шанс, Кайлен. Артефакт и сдача.

Отец выдернул клинок из тела, отшвырнул его в сторону и встал, тяжело дыша. Он был ранен – я видела тёмное пятно, расползающееся на его боку. Он не ответил. Он бросил взгляд на окно и понял то же, что и я.

Красный Султан вздохнул, разочарованно, и кивнул в сторону окна.

И тогдаОно заглянуло внутрь.

Чешуйчатая голова, размером с нашу дверь, медленно заполнила весь оконный проём. Глаза были не молочными, как в рассказах о порабощённых тварях. Они были янтарными, пустыми, и горели изнутри тусклым, нездоровым светом, как гнилушки в болоте. В них не было мысли, осознания. Только смутная, невыразимая боль и абсолютное, выдрессированное до инстинкта послушание. Молодой дракон. Его чешуя, когда-то, должно быть, сияющего медного оттенка, была покрыта чёрными подпалинами, язвами и уродливыми рубцами – шрамами от Оков, вживлённых в плоть. Из приоткрытой пасти капала слюна, которая шипела и дымилась на каменном подоконнике, проделывая в нём мелкие язвины.