Ксения Ахметшина – Гниющий Змей. Книга 1 (страница 9)
Гвида схватила меня так, что выбила дух не слабже самого тугого корсета.
— Маленькая моя, ну, наконец-то! Боженьки молитвы-то мои услышали, вняли, здоровьеце тебе поправили! Спасибо им, родненьким. Теперь срочно нужно в храм сходить, отблагодарить. О, а мальчик этот там как? Лисан который?
— Идёт на поправку, — выдавила я, пытаясь продохнуть.
— Лампадку за здравие непременно поставить надо, — наставляла сердобольная кухарка. — Вот сегодня и сходим...
— Гвида, помилуй, девочка же только из карантина, — мягко отговаривал её отец, а глаза блестели — уже не слезами, а просто радостью. — Завтра, всё завтра. Сегодня — отдыхать и набираться сил.
— Тогда чего ж мы ждём? Все домой! Я такой обед приготовила — не встанете.
Угроза возымела эффект и мы начали погружаться в экипаж, нанятый отцом специально для вылазки в обитель за своей единственной доченькой.
Уже сидя в уютной кабинке, я бросила прощальный взгляд на тёмную крепость, ставшую единственным домом для моего брата.
Как он там сейчас, на своей бесконечной войне...
Глава 5
Крыса ещё подёргивалась, будто пытаясь ожить.
Совершенно не понимая зачем, я опустилась на колени, шумно умостив под собой подъюбники. Моё лицо приблизилось к нежелающему застывать трупику. Что же я пыталась рассмотреть? Каких ещё ужасов мне недоставало? Будто какой-то кусочек мозаики выпал и теперь на его месте зияет незаполненная дыра. Я пыталась вспомнить, что упустила, а зверёк замер...
Но лишь мгновение, и его тушку начало сотрясать судорогами. Лапки дёргались, шея с проступившими позвонками вскидывала мёртвую голову, шевелился и дёргался из стороны в сторону лысый хвост. Затем из распахнувшейся пасти вырвался вопль боли.
И мелкая тварь бросилась на меня, острые зубки вонзились в щёку.
Визжа от ужаса и неожиданности, я отпрянула назад, моментально оказавшись на ногах и саданувшись поясницей о столешницу. Пальцы вонзились в гадкую от чёрной гнили шёрстку и отодрали грызуна от лица. Швырнув эту погань на стол, я схватилась за нож.
Лезвие взмыло, блеснуло и опустилось на ожившую мерзость.
Я возносила руку снова, и снова, и снова... кромсала крысу в фарш; летели вонючие брызги, марая меня всё сильнее.
Тяжело дыша, я выронила оружие и посмотрела на собственные руки.
Чернота растекалась по ним, пробиралась под кожу, вены наливались этой скверной и набухали тёмными шнурами. Пальцы снова сжались на рукояти ножа, хотя я не искала его — тот просто оказался, где был нужен. Положив руку на столешницу, я приготовилась перепилить суставную сумку, отделить лишний, осквернённый кусок собственной плоти. Но вдруг подумала: «а как же потом быть со второй конечностью?»
Рук-то две, и обе необходимо отрезать! Потому что нельзя быть такими грязными!
От решения этого жизненно важного вопроса меня отвлекла щекотка: по босым ногам что-то пробежало. Опустив глаза, я моментально выронила нож — и тот утонул в мохнатом ковре, который вздымался всё выше, будто поспевающее в деже тесто.
Крысы.
Полчище крыс. Сотни, тысячи серых тел с длинными хвостами громоздились друг на друга, заполняя собой всё, заставляя тонуть в живом океане. Я пыталась выбраться, хватала этих тварей, не обращая внимания на укусы, но ничего не выходило.
Ну, а крысы... они начали разлагаться. Таяли прямо под пальцами — те увязали в мерзкой жиже, словно в пудинге. Только облизывать фаланги совершенно не хотелось.
В какой-то момент отказываться от этого блюда всё же стало невозможно: я просто захлебнулась. Чёрная дрянь ворвалась в рот, потекла в желудок, стала заполнять лёгкие. И я проваливалась всё глубже, будто увязая в трясине — та засасывала меня, тянула вниз, в бездонную пропасть...
Проснулась я рывком и в холодном поту.
Сердечко скакало так, что взяло бы первый приз на ипподроме.
Очумев от ужаса, я рассматривала собственные руки. Потом отбросила одеяло, задрала ночнушку и стала пристально пялиться на остальное, выискивая малейшие признаки угрозы. Но белые бёдра и голени не выказывали ни малейшего стремления обзаводиться узором распухших вен, наподобие раннего варикоза. Сонное наваждение потихоньку таяло, будто кусочек льда, угодивший за шиворот — но кожу эта льдинка ещё морозила.
Босые пятки коснулись ворсистого ковра и протопали в угол рядом с дверью, к умывальному столику. Из фарфорового кувшина с подглазурной росписью в синих тонах пролился журчащий поток. Ладони окунулись в чашу и щедро омыли сомкнутые веки да щёки, пылавшие нездоровым румянцем.
Я посмотрела на себя в зеркало, позволяя воде стекать с подбородка.
Кошмары начали мне сниться сразу, ещё в карантине. И вряд ли их острые когти скоро оставят мой истерзанный мозг в покое.
От дверного стука я вздрогнула, наскоро утёрла лицо, да набросила на плечи лёгкий муслиновый пеньюар.
— Деточка, с тобой всё хорошо? — под скрип петель в спальню заглянула Гвида. — Я тут на втором этаже прибиралась, слышу, кричишь. Думаю, дай-ка проведаю.
— Просто дурной сон, — выдохнула я и осела на банкетку. — Всё хорошо, — но улыбка получилась натянутая, как бельевая верёвка под грузом мокрых простыней. Ох, сразу дурная мысль пришла... Но нет, постель я просто пропотела, как и ночную рубашку.
— Ты совсем осунулась, пока в обители была, — с материнским беспокойством покачала головой кухарка. После смерти мамы она действительно во многом заменила её нам с Блайком. — Давай-ка приготовим чего-нибудь вкусненького, там, глядишь, и дурные думышки головку твою оставят, ну как?
— Прекрасная идея, — я постаралась добавить в голос живости, энтузиазма, но вышла только бледная пародия.
— Вот и ладушки, — кивнула Гвида. — А пока заварю-ка я тебе тоже ромашкового чаю, как господину Равнику, — она притворила за собой дверь. Скрип половиц постепенно затих.
Шумно освободив лёгкие от воздуха, я повалилась обратно на постель.
Отец после давешних событий совсем замкнулся. Всё сидит над рукописями, почти не выходит из мастерской. Только вглядывается в чернила через увеличительное стекло, шуршит бумагой и пергаментом да восстанавливает повреждённые тексты. На меня смотрит с такой болью, что так и хочется сесть рядом, заключить в объятия и прошептать, что со мной всё хорошо, он не виноват... А потом вместе плакать, как мы уже делаем пару вечеров кряду.
Но пора встряхнуться и вернуться к прежней, оставленной жизни.
— Постараюсь вернуть вам Киллиана до обеда! — с улыбкой бросила я, переступая через порог и затворяя за собой входную дверь.
Рисовальщик в простом двубортном сюртуке с воротником-стоечкой дожидался у подножия каменной лестницы. Ветерок игриво колебал его длинные волосы и височную косицу, периодически выглядывавшее из-за туч солнышко золотило макушку. Руки подмастерья тяготила тряпичная сумка, в которую я плотно уложила тетради и книжки: пора всё же выполнить обещание и отнести их в школу. Вот детишки обрадуются...
Это сарказм, если что.
Прохладно сегодня; я поплотнее задёрнула шерстяной плащ с пелериной. Его края сводила вместе брошь с крупным агатом, отполированным под кабошон. Всё дорого и черно, как всегда. Волосы я уложила тоже по-обычному — на затылке. Но чтобы улучшить настроение дала себе труда немного подкрутить пару прядей, которые оставила ниспадать на плечо. Кокетливая шляпка с вуалеткой и перчатки довершили композицию.
Пока я спускалась, придерживаясь за кованый поручень, на Киллиана обрушился полный жизни и весеннего восторга человечек — прискакала Санда. Яркая улыбка, искрящиеся восторгом глаза, разведённые для объятий руки.
И довольно вызывающее декольте на закуску, пусть и полуприкрытое плащом.
— Попался! — она с хохотом охватила тут же разулыбавшегося парня. Корзина для него тут же утратила всякий вес, а на щеках проступило лёгкое смущение. — Вы что это, не дождались меня? — подруга повернула лицо ко мне, но рисовальщика не отпустила. — Ай-я-яй, не хорошо-то как! Подумаешь, на полчасика задержалась, я, между прочим, девушка, и мне простительно.
— Между прочим, я тоже девушка, так что отмазка не засчитана, — спустившись на тротуар, я расцеловалась с подругой.
— Осса, ты только посмотри на себя! — она развела мои руки, словно в танце и скользнула взглядом от макушки до пят. — И даже не говори, что это не ради Мейнарда!
— Санда, вечно ты за своё, — укорила я.
— Нет и ещё раз нет, даже не пытайся! Нет тебе веры, голубушка, — закончив этим изречением, она толкнула меня бочком и засияла ярче керосиновой лампы.
Взявшись под ручки, мы двинулись вниз по улице, начав пустой и необременительный разговор с кучей подколочек в мой адрес на счёт снежных королев, которые сами только и мечтают, что оттаять.
Немного неприятно было проходить мимо особняка Даттона, даже во рту пересохло, а по спине поползли слизняки воспоминаний. Но я отвернулась и растянула напомаженный рот в улыбке, выметая лишние мысли поганой метлой.
— На днях в Этцеле, что на Атле начнётся фестиваль первого урожая, — вещала подруга. — Ну, ты помнишь, там алхимики пробуют новые удобрения, чтобы помидоры быстрее созревали, а то с этой гнилью... ой, прости. Так вот, говорят, у них там в тепличках такое повырастало!
— Какое? С лапками? — приподнял бровь Киллиан, дотоле не смевший встревать в женский разговор.
— Да ну тебя! — хихикнула подруга. — Нет, краснющие и вкуснющие! В общем, нужно непременно наведаться к ним на островок, да снять пробу, пока всё без нас не схомячили.