Ксана М. – Моё пламя (страница 53)

— Нисколько, ― его шепот заставил замереть; я прислушалась, хотя и не хотела этого, ― я не желаю тебя мучить. И клянусь, что больше не появлюсь в твоей жизни.

Я стала медленно отстраняться. Остановила взгляд на его промокшей от слез рубашке, а затем подняла глаза вверх. Дарен смотрел вперед. Его руки безвольно лежали внизу, а лицо, казалось, не выражало совершенно никаких эмоций. В эту минуту он вдруг стал казаться каким―то чужим. Отстраненным. Не моим.

— Посмотри на меня, ― прошептала, понимая, что это последний шанс.

Он не шевельнулся, поэтому я резко обхватила ладонями его лицо и развернула к себе. Его синие глаза моментально встретились с моими, и я чуть не отшатнулась от той мертвенной пустоты, которую в них обнаружила.

Раньше, что бы ни происходило, я могла увидеть в них Его ― мужчину, которого любила и которого пыталась спасти из темноты. Но теперь… теперь я не видела ничего.

— А теперь скажи.

— Что?

— Повтори то же, что и минуту назад. Только знай, что, если ты скажешь это мне в глаза, то уже ничего не сможешь изменить. ― руки дрожали, а смотреть в эти синие глубины с каждой секундой становилось всё невыносимее. Я медленно закачала головой. ― Если на этот раз ты решишь, что уходишь, я больше никогда тебя не прощу.

На последних словах голос почти сорвался. Рефлекторно сжимая его лицо в ладонях, я надеялась, что он образумится. Молила об этом Господа. Но его глаза остались такими же: бездонно холодными, равнодушными, не родными.

— Прости, ― прошептал он, и я ощутила, как внутри что―то оборвалось.

Разжала пальцы и отшатнулась, а затем вновь замотала головой.

— Нет, ― не зная, как вообще сумела произнести это, открыла дверцу машины и выскочила на улицу, понимая, что нуждаюсь в воздухе.

— Эбби… ― Дарен, вероятно, выбрался следом. ― Пожалуйста, сядь в машину. Я не могу оставить тебя здесь. ― прикрыла глаза и обняла себя руками. Крик, вырвавшийся из горла, превратился в короткий смешок. Стало холодно. Дико холодно. ― Эбби… черт! Вернись!

Почти бежала по тротуару, желая уйти как можно дальше. Если бы я могла, то растворилась бы. Исчезла. Пропала. Лишь бы не видеть сейчас Его. Не слышать. Не чувствовать… знакомая рука коснулась плеча, и я резко дернулась, оттолкнув Дарена.

— Не подходи ко мне.

— Послушай…

— Ты уже всё сказал, ― не знала, откуда во мне появились силы, ведь всё, чего я сейчас хотела, это рыдать и кричать от той боли, которую он снова причинил. ― Или тебе этого недостаточно?

Прочитать его эмоции не удалось, да я и не очень―то и пыталась.

— Прошу… сядь в машину.

— Оставь меня.

— Не могу.

Усмехнулась. Глаза защипало от подступающих слез.

— Какая ирония.

— Эбби… ― он снова дотронулся до моего плеча, только теперь сжал сильнее, чтобы я не смогла вырваться.

— Отпусти! Не трогай меня!

— Мисс, ― твердый голос, раздавшийся за спиной, заставил замереть, ― какие―то проблемы?

Двое патрульных подошли ближе, внимательно наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Это не ваше дело, ― прорычал Дарен, и я поняла, что теперь он, в самом деле, перестает себя контролировать.

— Сэр, мы вынуждены просить вас отпустить девушку или нам придется применить силу.

— Не лезьте! ― заорал он, а затем оттолкнул патрульного, который попытался подойти ближе. Мужчина был намного крупнее и, отреагировав, заломал руку Дарена за спину и ловко нацепил на него наручники.

— Об остальном расскажете в участке, ― разозлено ответил крупный, подталкивая его к полицейской машине.

— Вы в порядке? ― спросил второй. ― Может, вас подвезти?

— Нет, ― прошептала, ― мне хочется пройтись пешком.

Не стала дожидаться ответа. Развернулась и, сделав попытку заглушить новый приступ боли, пошла прочь. Только теперь, оставшись один на один с тишиной, позволила диким рыданиям вырваться наружу.

18. Дарен и Эбигейл

Ненадолго задержав пальцы на холодном металле, повернул ключ и неохотно толкнул дверь. Небрежно кинув связку на столик, прошел в гостиную и не глядя щелкнул выключатель. Квартира, еще секунду назад погруженная в непроглядную темноту, мгновенно осветилась, вынуждая свет проникнуть в каждый её уголок.

Как жаль, что с человеческой душой невозможно сделать то же самое.

Наверное, тогда, всё стало бы намного проще.

Остановившись посреди зала, сильнее стиснул зубы и вымученно прикрыл глаза.

Во мне было слишком много тьмы. И с каждым днем она становилась всё больше и мощнее, заполняя собой каждую вену на теле; безжалостно убивая свет, который Она зародила своей бесконечно преданной верой.

А теперь её нет. Больше нет.

Воспоминания, как череда бесконечно сменяющихся кадров, резко и быстро вспыхивали в голове, заставляя ощущать ни с чем несравнимую муку.

Я помнил каждое её слово. Каждый жест. Каждую эмоцию.

Помнил, как она умоляла не оставлять её. И надежду, которая при этом горела в синих глазах. Я помнил её голос. Её прикосновения и дыхание. Её губы. Стук сердца, как самую прекрасную колыбельную и запах, как воздух, который был мне необходим.

Я не смог бы забыть всего этого, даже, если бы заключил сделку с Дьяволом, потому что невозможно было забыть то, чем ты дышишь.

Вот, почему мне суждено было помнить.

Помнить, но больше не иметь возможности коснуться; почувствовать; увидеть.

Помнить до конца своих дней. И до самой смерти испытывать нестерпимую боль, которая долгие годы будет нещадно рвать меня изнутри.

Мысли. Мысли. Мысли. Этот вечер не давал мине покоя. Её слова вновь и вновь всплывали в сознании, и ничто не помогало притупить лезвие, которое полосовало, не останавливаясь ни на мгновение. «Лучше кричи… но не будь так холоден…»; «…без тебя мне не хочется жить… не хочется дышать…»; Захотелось закрыть руками уши, но я сдержался. «…Перестань!.. Хватит! Сколько ещё ты будешь меня мучить? Сколько ещё раз уйдешь, чтобы затем вновь вернуться?…». Зажмурился и непроизвольно сжал пальцы в кулаки. «…если ты скажешь это мне в глаза, то уже ничего не сможешь изменить…». Лицо исказила гримаса боли. Жгучей. Ломающей. Мучительной. «…если на этот раз ты решишь, что уходишь, я больше никогда тебя не прощу…».

Обхватил руками голову, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями, но их поток уже невозможно было остановить. «Отпусти! Не трогай!..»; «…ты уже всё сказал… тебе этого не достаточно?…».

Эхо становилось громче. Голоса начали раздаваться в сознании одновременно, сливаясь в единый истошный и мучительный звон.

«Сколько ещё ты будешь меня мучить?…»; «…я больше никогда тебя не прощу…»; «…без тебя мне не хочется жить…»; «…больше не прощу…»; «…ничего не сможешь изменить…»; «..никогда…»; «…тебе этого не достаточно?…»; «…никогда тебя не прощу…»; «…лучше кричи…»; «…не прощу…»; «…не будь так холоден…»; «…никогда не прощу…»; «…оставь меня…»; «…отпусти!..»; «…не прощу…».

— Уйди!!! ― закричал, что есть мочи и резко перевернул стоящий рядом столик, заставляя стекло с треском разбиться.

Вновь стиснул руками голову, зажимая её в ладонях сильнее, а затем обессилено опустился на колени. Я не боялся боли, но страшился того, как эта боль меняла меня.

Вынуждая становиться слабее и уязвимее, она отнимала единственно важное, в чём я всё ещё находил причину держаться ― Палач.

Этот сукин―сын подобрался слишком близко к моей семье. Слишком. И перешел дозволенную грань. Он делал ход за ходом, и каждая комбинация ― как эта мразь считала ― безапелляционно приближала Его к победе. Но идеально продуманных партий не бывает. Палач ошибется. И тогда белыми пойду я.

Гум голосов начал стихать, но тянущее чувство в груди лишь усиливалось.

Старался дышать, прислушиваясь к ударам сердца, но их ритм ещё никогда не отзывался внутри такой бесовской болью. Ещё никогда мне не было настолько мерзко и противно от самого себя. Еще никогда я не ощущал такой сильной вины. Ещё никогда не хотел так отчаянно продать свою душу адскому пламени и гореть в нем, желая ощутить на себе вес всех своих грехов ― особенно, этого.

Этот был самым тяжелым. Самым страшным и непростительным.

Это был мой восьмой смертный грех. Моё личное окаянство, в котором я каялся всем сердцем ― пускай черствым и ожесточенным, но тем сердцем, которое любило Её.

И без которой каждое мгновение жаждало остановиться.

Брела по улице, изо всех сил пытаясь не растянуться на асфальте. Обнимала себя руками и едва волочила ноги, ощущая, как по щекам всё ещё льются слезы. Мне хотелось кричать. Громко, пронзительно и исступленно. Но я молчала, понимая, что не могу позволить такой огромной боли врываться наружу полностью ― это сломает меня; превратит в бессердечную куклу, неспособную испытывать ничего, кроме обреченности и всепоглощающей, разъедающей душу пустоты.

Мысли вертелись с такой скоростью, что становилось дурно. Голова кружилась, и я несколько раз прислонялась к дереву, цепляясь пальцами за крепкую кору. Я никогда не думала, что стану проходить через это снова. Что будет вновь терять твердость под ногами; вновь ощущать, как сердце кровоточит, словно тысячи осколков безжалостно рвут его изнутри; вновь желать забиться в самый дальний уголок вселенной, чтобы спрятаться от воздуха, который полностью пропитан Его запахом; вновь хотеть просто перестать чувствовать. Потому что терпеть эту боль было почти запредельно.

В этот раз она проявлялась сильнее. Намного.