Ксана М. – Мой проклятый Марс (страница 16)
Сколько времени нужно, чтобы запах окончательно выветрился?
– Ри! Ну сколько можно, ей-богу! – влетая в комнату, Скайлер отодвигает плотные шторы. – Скоро обед, а ты еще даже зубы не чистила!
– Банза-а-ай! – Итан прыгает на меня сверху, но сегодня это даже не бесит.
– Еще пять минуточек.
– Я слышала это два часа назад. Вставай. – Срывает с меня одеяло, а я не реагирую ровно до тех пор, пока подруга не тянется к подушке. – Это я тоже забираю.
– Эй! – вскакиваю, пытаясь отобрать своего теперь любимого кота.
Безуспешно.
– Он уже дважды приходил, – дразнит, подняв к верху подушку.
Пользуется, зараза, тем, что я почти на пятнадцать сантиметров ниже.
– Кто?
– Он, – намекает, и до меня, наконец, доходит.
– Приходил? Зачем?
– Хотел узнать, как ты себя чувствуешь.
– И что ты сказала?
– Что ты в порядке. Но неизлечимо больна его запахом.
В возмущении открываю рот, а Скайлер ржет во весь голос, когда я еще упорнее стараюсь забрать у нее игрушку.
После десяти отчаянных попыток я проигрываю заразе с разгромным счетом, как итог – мы долго и до коликов в животе смеемся, завалившись на кровать, а Итан исподтишка снимает нас на камеру.
И такие моменты – самые важные для меня.
– Тебе облепиховый или с мятой? – слышу уже на улице, после того, как мы решаем спуститься и закрепить примирение чаем.
– С мятой! – а когда хлопает задняя дверь, замираю с пакетом мусора в руках.
– Привет, – Макстон оттягивает карманы на джинсах, а я пытаюсь придумать, как незаметно себя ущипнуть.
Я ведь все еще сплю, да?
– Привет. – Э-э… – Что ты делаешь на моем заднем дворе?
Он усмехается и сексуально взъерошивает пальцами волосы – мой самый любимый жест. Мой и его фанаток, разумеется.
– Если я скажу, что забрел сюда по ошибке, ты ведь не поверишь?
– Не очень, – морщу нос, после чего он обезоруживающе улыбается.
А я засматриваюсь, хотя не должна.
Вновь впускаю в свою голову мысли о Нем. Вновь думаю: а каково это, когда твой парень – Марс? Когда его улыбка, губы, глаза – все это полноправно твое
– На самом деле я хотел узнать, как ты. – Знаю, боже, Скай ведь уже все уши мне про это прожужжала… – После вчерашнего…
– Я в порядке, – прерываю прежде, чем он скажет что-то вроде: «…твоего истерического припадка». Но уже через секунду больно кусаю губу и мысленно бью себя по лбу. Потому что знаю: он бы не сказал.
– Уверена? Может, тебе что-то нужно?
Ты! – кажется, еще немного, и выкрикну, потому что так устала держать это в себе.
– Нет, – отвечаю вместо этого. И между нами почти сразу возникает та самая неловкая пауза, которую я всегда так боялась услышать.
Вижу, что хочет спросить, но не решается. Что не по себе ему, возможно, он испытывает стыд. Я ведь опозорилась вчера. Опозорила Макстона. Наверное, все ребята, не скрывая, надо мной потешались. Особенно Куинн – такая вряд ли упустит возможность.
– Мне было пять, когда это началось. – мы не сговариваемся, но одновременно начинаем идти. – Через месяц после смерти мамы я перестала подходить к воде. Стоило приблизиться ближе, чем на метр, пульс учащался, и я задыхалась. Папа сразу понял, что трагедия сильно на мне сказалась. Водил меня к психологам и психотерапевтам, пытался говорить со мной сам. Но все было бесполезно. Каждая новая попытка зайти в воду сопровождалась очередным приступом. И каждый новый был сильнее предыдущего. Через несколько месяцев он оставил попытки. Просто смирился и дал мне время. Но всегда все эти годы был рядом, зная, как сильно мне нужен. – договариваю шепотом.
И, не глядя на Макстона, выбрасываю мусор в бак.
После Скайлер Он – первый, с кем делюсь этой своей частью жизни. Кому открываюсь без стыда и сомнений. Кому доверяю, как себе.
Возможно, это по наивности и влюбленности, но наверняка – правильно.
И я ни капельки об этом не жалею.
– Твоя мама…
– Утонула. Почти сразу после рождения Итана.
– Прости.
– Все нормально, – слабо улыбаюсь, чтобы он не чувствовал неловкость. – Если честно, то я почти ее не помню. Какие-то отдельные моменты. И тепло, которое ощущала всегда, когда она меня обнимала. Но мы часто говорим о ней, чтобы не забывать. И чтобы Итан знал, что, несмотря ни на что, она очень сильно его любила.
– Твоему отцу, наверное, было нелегко.
– Он – мой герой, – признаюсь и знаю: другие слова ни к чему.
Будто нам они и не нужны вовсе.
В его глазах столько понимания и поддержки, что в который раз теряю ориентир. Смею ли я мечтать о нас? Надеяться, что между нами случится что-то большее?
Скайлер говорит, что мечты – больше, чем просто желания. Они – наши маяки. Мечты способны вывести нас из самой непроглядной тьмы. И дать надежду в самые темные моменты нашей жизни. Наверное, если не мечтать, то можно и не жить вовсе. Зачем?
Макстон собирается что-то сказать: чувствую, вижу, но то ли я в детстве головой сильно билась, то ли я просто сама по себе такая – трушу.
– Хочешь позавтракать с нами? – выдыхаю прежде, чем в легких кончается кислород.
Не знаю, наверное, в этот момент мне кажется, что приглашение на завтрак – меньшее из того, чего я в самом деле боюсь. Потому что больше я боюсь понять, что не справляюсь. Что открываясь ему, вместе с сидящей внутри болью выпускаю всю свою смелость и силу. И что, если он всю ее заберет, а после – разобьет мне сердце, я уже не соберу себя обратно.
Секунда. И вот его глаза беспощадно плавят мои. А я стою как завороженная, понимая, что ни за что не променяю эту истлевающую жару ни на что другое.
Точно не сейчас.
– Я никогда не завтракаю. – Четыре слова, одним выстрелом убившие всю мою надежду.
Отпустившие с небес не землю.
И заодно подрезавшие мне, глупой, крылья.
– О, – давлю улыбку, пока мой внутренний трус несется прочь, – ладно.
– Ри…
– Ничего, все в порядке. Я просто…
…что?
Хотела поблагодарить?
Не ври хотя бы себе.
Ты просто с ума сходишь, как мечтаешь провести с ним еще хотя бы лишние десять минут, вот и ищешь разные предлоги.
– …ничего, – выдыхаю и бросаю что-то вроде: увидимся. Хотя очень сомневаюсь, что теперь высуну свой нос из дома.
– Ри, – тверже, останавливая мой побег.