Кристофер Сташеф – Камень Чародея (страница 52)

Потому что молодость полна радости, А старость — тревоги! Юность подобна летнему утру, Старость — зимней непогоде. Юность храбра, как лето, Старость гола, как зима. Юность полна забав, У старости короткое дыхание. Юность проворна, старость хромает, Старость, я тебя ненавижу!

— Минутку, — встрял Род, но музыка заглушила его слова.

Юность, я тебя обожаю! О, моя любовь так юна! Старость, я отвергаю тебя! О, юный пастух, спеши сюда, Потому что я слишком долго одна!

— Я определенно, — заявил Род, — нахожу это отвратительным.

— Почему? — поинтересовался моллюск-баритон. — Ты же еще не стар.

Род ошеломлен но застыл, потом сумел закрыть рот. Корделия хихикнула. Род мрачно посмотрел на дочь, потом неуверенно сказал Гвен:

— Если подумать, я в общем согласен с чувствами последнего куплета.

Жена внимательно посмотрела на него.

— И я согласен, красиво, — поддакнул Джеффри. — Но ты все равно ничего не можешь поделать с этими ритмами, которые отбивают твердые камни!

— Ха, но мы слышали от них и хорошие песни! — воскликнул другой моллюск-баритон. — Ну, может, девять из десяти бесполезны, но разве то же самое не справедливо по отношению ко всему остальному? Достойна уважения только десятая часть.

Между тем запел моллюск-тенор, и Рода поразила эта песня.

Она была подобна прибою на каменистом берегу, ветру над замерзшей тундрой.

Словно древний локомотив, с ревом несущийся по голой равнине.

Всю ее пронизывал настойчивый ритм, который переходил в каскад звонких звуков, а тенор запел:

Я, который не создан для любовных игр И стесняюсь своих очков, Я, сделанный так грубо, Сотворенный вечно лгущей природой, Деформированный, незавершенный, опередивший свое время, Посланный в этой полусотворенный мир, Я, такой уродливый и неуклюжий, Что собаки лают, когда я хромаю мимо них, Я в это несчастное время Не знаю, как прожигать жизнь, Разве что смотреть на свою тень на солнце И рассуждать о собственном уродстве, И так как я не могу быть любовником, Я стану негодяем, Я ненавижу радости этих дней!

Прозвенел и стих последний аккорд. Гэллоугласы сидели ошеломленные.

Наконец Род откашлялся и сказал:

— Да. Мне кажется, это хорошо.

— Удивительно! — выдохнула Корделия.

— Никакая музыка не хороша и не плоха сама по себе, — послышался бас. — Важно то, как ее воспринимают люди.

— У каждой музыки есть своя цель, — наставлял один из моллюсков. — И у каждой формы музыки свой размер.

— Но ведь есть еще слова, — возразил Род. — В некоторых песнях слова отвратительны!

Но тут послышался голос Фесса:

«Всегда существовали люди, которые использовали музыку во зло. Напомнить о древних гимнах кровожадным богам? Или о чудовищных пеанах средневековых ведьм?»

— Или о песнях сирен, — кивнул Род. — Да, я тебя понимаю.

Магнус спросил у моллюсков:

— А чьи слова вы поете? От камней я таких не слышал.

— Еще бы, — отозвался моллюск-тенор. — Это слова древних поэтов. Но мы их узнали от одной ведьмы, которая рассеивает эти музыкальные камни.

— За музыкальными камнями стоит какая-то ведьма? — Род напрягся. — Кто она? Где?

— Здесь, на западном берегу, но севернее. Ее зовут Убу Маре.

— Убу Маре? — Род переглянулся с Гвен. — Ну, по крайней мере, теперь у нас есть имя.

Гвен покачала головой.

— Никогда раньше о такой не слышала, милорд.

— Еще услышишь, — пообещал Род. — Пошли, дети, пора начинать охоту.

— Ох, еще нет, папа! — возразила Корделия, и Магнус поддержал сестру:

— Правда, папа! Давай послушаем еще хоть одну песню.

— Это недолго, супруг, — коснулась его руки Гвен. — И бедные дети должны отдохнуть.

— Ну… ладно, — Рода нетрудно было уговорить: он тоже не очень-то торопился к новому походу сквозь ад.