Кристофер Сташеф – Чародей как еретик (страница 13)

— Красивыми словами ты оправдываешь измену своему роду!

— Искать благополучия для моих наследников и подданных — отнюдь не измена! — возмутился задетый за живое Д'Аугусто. — И если король установит надежный мир, это убережет каждый знатный род куда лучше, чем собственная армия — подумай сам, ведь не будет больше ни соседских усобиц между лордами, ни опустошенных полей, ни крестьянских жизней, принесенных в жертву фальшивому идолу Гордости!

— Гордости? — искривились губы Гибелли. — Вот уж не думал, что тебе знакомо это слово! Зато о Чести ты наверняка не слыхал, потому что продал ее!

— Честь в том, чтобы поступать, как считаешь правым! — оборвал Д'Аугусто. — Это ты предатель — предатель Короны!

— Что? Мог ли я даже в мыслях поднять руку на Их Величества? Стыдно, сударь, думать обо мне такое! Только последний дурак осмелится думать о предательстве в замке, полном послушных ведьм, наперегонки бросающихся исполнять любое пожелание хозяина, и подслушивающих мысли всех и каждого!

— А ты, значит, насколько я понял, не дурак? — ехидно усмехнулся Д'Аугусто.

— Конечно, нет, и никто не изменник, пока не поднимет против Короля оружия.

— И когда же ты собираешься поднять?

Гибелли открыл было рот, но осекся, побагровел и свирепо уставился на Д'Аугусто.

Д'Аугусто твердо встретил его взгляд волчьим оскалом.

— Ты только что подписал бы свой смертный приговор, если бы Их Величества в самом деле использовали своих ведьм, как ты говоришь. Но нет — они уважают право своих подданных на неприкосновенность собственных мыслей и не позволяют ведьмам слушать ничьих мыслей без серьезной на то причины.

— Ты глупец, если веришь в это, — зашипел Гибелли. — Ни один правитель не удержится воспользоваться оружием подобной мощи!

Д'Аугусто покраснел.

— Наш король удержится, потому что считает закон превыше собственного каприза!

— Если ты и в самом, деле веришь в это, — процедил Гибелли, — то воистину, у тебя душонка сквайра!

Д'Аугусто побелел, как кость, и кинжал сам прыгнул ему в руку.

Гибелли выхватил свой стилет, свирепо оскалился и бросился на Д'Аугусто.

Д'Аугусто отступил в сторону, поймав Гибелли на локоть, и отбросил его назад. Гибелли взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, а Д'Аугусто тем временем укутал свою руку полой плаща, и когда Гибелли снова кинулся на него, рыча и размахивая кинжалом, он перехватил лезвие замотанной рукой.

Вокруг стола засверкали клинки и молодые дворяне с воплями набросились друг на дружку. Сталь зазвенела о сталь, острые, как бритва, клинки рассекали одежды, украшая тела кровавыми росчерками. Маршалл предательским ударом распорол Честеру ляжку, а когда тот покачнулся, грохнул его по голове табуреткой. Юноша без чувств осел наземь. Гибелли, увидев это, радостно взвыл и отпрыгнул от Д'Аугусто ради того, чтобы замахнуться и с треском опустить свою собственную табуретку на голову Граца, но Д'Аугусто встал над упавшим товарищем, заслоняя его своим телом. Гибелли торжествующе оскалился и опрокинул на Д'Аугусто стол. Тот попятился, успев отпихнуть пяткой лежащего Граца, прежде чем стол грохнется на него. После этого общая свалка распалась на отдельные пары, с кинжалами вместо шпаг и табуретками вместо щитов.

Дверь с грохотом распахнулась и медный голос взревел:

— Стоять!

Юноши замерли, все еще не сводя глаз друг с друга.

— Именем короля, сложите оружие! — прогремел возникший в дверях гном. Подбоченившись, он вошел внутрь, а следом посыпались стражники, замиравшие рядом с каждым из лордов — совсем, как расторопные лакеи, готовые услужить, однако же в стальных нагрудниках и с пиками.

— Позор, милорды! — рявкнул Бром О'Берин. — Благородные юноши тузят друг друга, как неотесанное мужичье в грязной таверне! Или вы забыли, что это — королевский замок в Раннимеде? Что король скажет вашим родителям, когда они узнают, что их дети — банда хулиганов?

Благородным юношам хватило такта выглядеть пристыженными. Однако Гибелли, ничуть не смутившись, неторопливо обернулся к Брому.

— А откуда, лорд личный советник, вы узнали, что мы бьемся?

— Но что, если они решатся, брат Альфонсо? Что тогда? — стиснув кулаки, повернулся аббат к своему секретарю.

Брат Альфонсо крепко сжал губы, прежде чем ответить.

— Они не решатся, милорд. Их Королевские Величества не осмелятся будить гнев народа.

— А-а, народ! — презрительно скривился аббат. — У народа не хватит ума пнуть и собаку, если никто не поведет его! Что значит народ в планах владык!

— Не будьте так уверены в этом, милорд, — сверкнул глазами брат Альфонсо. — Это народ помог Их Величествам усмирить восстание баронов тринадцать лет назад. Народ становится армией, и народ платит подати.

— Только если у них есть предводитель, брат Альфонсо — только если у них есть предводитель!

— Но кому, как не вашим священникам, быть их предводителями!

Аббат остановился, задумался. Затем медленно посмотрел в окно.

— Они не смогут принудить вас покинуть свое место, — продолжал брат Альфонсо. — Они не смогут объявить Греймарийскую Церковь выдумкой безумца. Ваши слуги поднимут против них народ.

— Но кто же поведет поднявшихся? — пробормотал аббат. — Это не подобает ни монаху, ни священнику.

— Не подобает, — кивнул брат Альфонсо. — Но будьте спокойны, они не станут рисковать. Владыки не могут править без согласия среди своих подданных.

— Но все же, что, если народ не пойдет за Греймарийской Церковью? Что, если они прислушаются к голосу Римской Церкви?

— Что ж, сделайте так, чтобы этого не случилось, — усмехнулся брат Альфонсо. — Или у вас нет проповедников, горящих рвением? Или у вас нет никого, кто способен дать успокоение неупокоившимся душам, пылающим гневом на Папу?

Аббат поднял голову, удивленно раскрыв глаза.

— Я убежден, что среди ваших монахов найдется множество весьма одаренных, — пронзительно посмотрел на него брат Альфонсо. — И по правде говоря, те видения, которые они создают, среди непосвященных вполне могут сойти за настоящее чудо — Божье чудо или дело рук духов, взывающих к отмщению.

Аббат слегка улыбнулся.

— Пусть каждый из этих монахов выйдет из нашего аббатства в мир, — продолжал брат Альфонсо. — И пусть каждый из них трудится в миру по мере сил своих. Только дайте каждому из них посильную задачу. И пусть они таким образом разбудят в сердцах народа любовь к возглавляемой вами Греймарийской Церкви, и ненависть и презрение к Римской Церкви.

Теперь аббат улыбался вовсю, с энтузиазмом кивая головой.

— Дайте делу ход, брат Альфонсо. Пусть мои монахи выступают.

Глава шестая

— То есть, мы ни к чему ни пришли. По сути, он заявил, что не уступит ни на шаг, а я ответил, что вы — тоже, — Род пожал печами. — С таким же успехом я мог бы никуда не ездить.

— Нет-нет, — покачал головой Туан. — Ты получил от него ясное заявление о его позиции и намерениях.

— Отсюда недалеко до объявления войны, поджала губы Катарина.

— Недалеко, но война пока не объявлена, кивнул Туан. — Он пригрозил нам войной, а наш славный лорд Чародей напомнил о нашей силе. Однако ни он еще не созывает войско, ни мы.

— Пока, во всяком случае. Но думаю, что вам, Ваши Величества, пора этим заняться, — при этих словах у Рода по коже пробежали мурашки и он отхлебнул вина, чтобы согреться. Он откинулся в похожем на песочные часы кресле, с наслаждением нежась в теплом, почти солнечном свете, несмотря на то, что стояла глубокая ночь; плотно задернутые парчовые занавеси не впускали внутрь темноту, а гобелены на стенах лучились в свете камина. Хорошо было вновь оказаться здесь, в личных апартаментах Их Величеств, где целый замок готов защищать тебя от амбициозного аббата. Как хорошо снова сидеть вместе с двумя если не близкими друзьями, то по крайней мере старыми товарищами — а с Туаном они были еще и братьями по оружию, в свое время стояли плечом к плечу не в одной битве, и значит, доверяли друг другу настолько, что это было не менее важным, чем симпатия.

Притом король еще и просто нравился Роду. В светлых волосах Туана уже появились серебряные нити — но лицо по-прежнему оставалось открытым и честным. И пусть за все эти годы Туан так и не научился лицемерить, но он в совершенстве узнал, что это такое — предательство, обман и властолюбие, и другие малоприятные черты, присущие роду человеческому. И даже под весом всех этих знаний король до сих пор считал, что большинство людей могут быть добрыми.

Не то Катарина. Она знала свою ревнивую и подозрительную натуру слишком хорошо, чтобы думать, что другие могут быть лишены и того, и другого. Ее волосы все еще были золотыми, а черты лица — безупречными, хотя Род подозревал, что этим она обязана скорее своему умению обращаться с косметикой, а не природе. С тех пор, как он впервые увидел ее, из худенькой девчонки она превратилась в зрелую женщину, и уже появились первые морщинки. Правда, горячий нрав не угас и темперамента не убавилось, но любовь Туана смягчила ее — язычок королевы был уже не таким острым, и под внешней властной надменностью крылась твердая уверенность в себе женщины, знающей, что она любима.

Род вздохнул, представив себе, как в будущем эта парочка и он с Гвен, состарившись, будут вместе коротать вечера. Выглядело весьма уютно.

— Бодрее, лорд Чародей, — негромко заметила Катарина. — Мы победим.