Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 42)

Фрэнк замялся, потом сказал:

– Да.

– Но ты, должно быть, упал на туфлю всем весом своего тела.

– Да. Да, так и было.

– Странное падение.

– Правда?

– Хорошо, что те мальчики оказались позади и нашли тебя.

Доктор пытливо посмотрел на него. «Быть может, если я скажу правду, не нужно будет туда возвращаться», – подумал Фрэнк. Но доктор улыбнулся и продолжил:

– Стрэнгмен – моя бывшая школа. Славное место. Мальчики, которые тебя нашли, выказали настоящее присутствие духа, наложив жгут. В противном случае, скажу я тебе, ты умер бы от потери крови.

Фрэнк закрыл глаза.

На следующий день его навестила мать. При виде забинтованной руки она стала плакать, качать головой и ахать: как можно быть таким неосторожным, таким неловким? Он спросил, нельзя ли ему вернуться домой, но мать ответила, что ей не справиться, – после случившегося, как она думает, ему надо оставаться в школе, где его рука получит надлежащий уход. По ее словам, так сказал отец с той стороны, через миссис Бейкер.

Когда он вернулся в школу, никто из ребят ему больше не докучал. Ламсден с дружками обходили его стороной. Учителя теперь обращались с ним ласковее прежнего. Судя по взглядам, которые они на него иногда бросали, Фрэнк предположил, что руководство знает или подозревает, что случилось на самом деле, но официально говорилось только об ужасном несчастном случае. В конце семестра Ламсден перешел в другую школу. Фрэнк с облегчением вздохнул, гадая, не перевели ли его туда по просьбе руководства школы. Учитель английского, прежде насмехавшийся над Фрэнком за отсутствие интереса ко всему, кроме научной фантастики, терпеливо и заботливо помогал ему заново учиться писать. Фрэнк работал и работал, почти не общаясь с другими детьми. Однако он слышал их разговоры и смутно ощущал, что жизнь проходит мимо, а он не поспевает за ней. Он даже не понимал многих сленговых словечек, бывших в ходу у ребят.

Как-то раз по весне мистер Маккендрик, преподаватель естествознания, попросил Фрэнка задержаться после урока. То был крупный мужчина средних лет, в неизменном потертом костюме под черной мантией. Он обладал мягким, жизнерадостным характером: редкое явление в Стрэнгмене с его черствыми учителями. Учитель сел за свой стол, стоявший на возвышении, и воззрился на Фрэнка.

– Как рука? – спросил он по-приятельски.

– Все хорошо, сэр.

Это было не так – рука часто ныла и болела, но врач сказал, что тут ничего не поделаешь.

– Ты умный мальчик, Фрэнк, и знаешь это.

– Правда, сэр?

– Да. Ты способен ухватить научную идею, как никто другой из ребят, которых мне доводилось учить. Ты можешь пойти в университет и посвятить свою жизнь настоящей научной работе.

Во Фрэнке шевельнулась гордость и другое чувство, совсем незнакомое: надежда.

– Но надо подтянуться по другим дисциплинам, – продолжил Маккендрик. – С английским у тебя неплохо, зато отметки по остальным предметам оставляют желать лучшего.

– Да, сэр.

Мистер Маккендрик, похоже, погрузился в размышления. Потом наклонился вперед и сказал:

– У тебя, как понимаю, нет друзей, Манкастер?

– Нет, сэр.

Фрэнк слегка съежился, радость сменилась стыдом.

– Постарайся завести их. – Маккендрик просительно посмотрел на него. – Почему бы тебе не подналечь на спорт, допустим, когда рука подживет?

– Да, сэр, – деревянным голосом отчеканил Фрэнк. Он ненавидел регби и возликовал, когда врачи сказали, что в этом семестре ему играть нельзя. Никто не хотел брать его в свою команду, и стоило ему оказаться рядом с мячом, как его принимались пихать и толкать.

– Эх, Манкастер, убери с лица эту свою ухмылку, пожалуйста. – Маккендрик вздохнул. – Я только хочу, чтобы ты не растратил попусту свой талант, вот и все. – Он помолчал и тихо продолжил: – Растрата – ужасная вещь. Помнится, во время войны я читал списки потерь, видел имена, которые запечатлены ныне в актовом зале. Но для меня это были не просто имена. Я глядел на парты и думал: этот мальчик сидел вот здесь, а тот – вон там. Я молю милосердного Бога, чтобы войны никогда больше не было.

Фрэнк уставился на него. Он понимал, что имеет в виду Маккендрик, говоря о войне, на которой сам Фрэнк потерял отца. Но в остальном его слова были лишены смысла. Как будто остальные ребята возьмут его с собой в армию! При этом он решил, что ему действительно стоит подналечь на учебу. Идея попасть туда, где можно посвятить себя науке, впервые породила в нем стремление к цели. Жить в далеких краях, подальше от Стрэнгмена!

– Фрэнк!

Сэм, другой санитар, окликнул его с порога. Фрэнк устало поднялся – видимо, пришло время гулять по двору. Однако Сэм сказал:

– Тебя вызывают в кабинет доктора Уилсона. Какие-то люди хотят тебя видеть.

Фрэнк озадаченно нахмурился. Для Дэвида было слишком рано, и потом, он рассчитывал встретиться с ним здесь. Сердце заколотилось. Но он приехал. Дэвид может спасти его.

Но тут Сэм заявил:

– Это из полиции. Наверное, из-за того, что случилось с твоим братом.

Глава 16

Старый «уолсли» Сайма к десяти часам подъехал к дому Гюнтера. Они отправились в путь через час после отъезда Дэвида с компанией. Спокойные улицы предместья были почти пустыми, если не считать немногочисленных прихожан, загодя идущих на службу. День выдался холодный, пасмурный.

Встав, Гюнтер обнаружил просунутое под дверь письмо с адресом его берлинской квартиры и узнал почерк жены. Почтовый штемпель на марке поверх седой головы фюрера был крымским. Видимо, гестапо забрало почту из его ящика и передало в посольство, откуда письмо попало к нему. Определенно, его обслуживают по первому разряду.

В конверте была краткая, сухая записка недельной давности от бывшей жены. Она писала, что сын хорошо учится, выражала надежду на то, что на востоке будет достаточно безопасно и Михаэль сможет навестить отца в Берлине следующей весной. А также на то, что Гюнтер пребывает в добром здравии.

Гюнтер развернул письмо от сына и стал жадно читать.

Дорогой отец!

Надеюсь, с тобой все хорошо и твоя работа по выслеживанию плохих людей, которые вредят Германии, идет успешно. Тут становится холодно, но не так холодно, как в Берлине, и я хожу в новом пальто, которое мамочка купила мне для школы. По немецкому я успеваю, а вот по математике не очень. Я второй в классе по гимнастике. Новая семья колонистов из Бранденбурга поселилась с нами по соседству. У них маленький мальчик по имени Вильгельм, он ходит со мной в школу, и я помогаю ему найти дорогу. На прошлой неделе террористы устроили нападение на железную дорогу в Берлин, и товарный поезд сошел с рельсов. Это случилось возле Херсона. Я надеюсь, что в России выдастся суровая зима и все террористы перемрут.

Спасибо за известие, что ты послал мне к Рождеству набор с железной дорогой. Я так сильно его жду. На следующей неделе мы будем ставить елку, и я буду думать о тебе в день Рождества.

Мамочка говорит, что мне можно поехать в Берлин в следующем году. Мне бы очень хотелось.

Целую,

^{Михаэль}

Гюнтер свернул письмо и положил на кофейный столик, не отрывая от листка руку. Сын, единственный близкий родственник, который у него остался, оказался так далеко.

Сидевший за рулем Сайм говорил мало, но на лице его был намек на ухмылку, озадачивший Гюнтера. Еще инспектор нервничал и курил одну сигарету за другой. Когда машина подъезжала к дальним окраинам города, он сказал:

– Я думал, мы увидим кое-что по дороге, но, похоже, веселье еще не началось.

– Что вы имеете в виду? – спросил Гюнтер, стараясь, чтобы в его голосе не звучала досада.

– Я слышал об этом, когда брал машину. Сегодня утром всех евреев в стране будут перемещать, переселять в специальные лагеря. Задействованы все: особая служба, вспомогательные, регулярная полиция, даже армия. – (Гюнтер воззрился на Сайма, раздраженный его самодовольным тоном.) – Планы были составлены много лет назад, мы полагали, что рано или поздно правительство уступит давлению немцев. И это произошло чертовски вовремя, насколько я могу судить.

– Я об этом не знал.

Гюнтер нахмурился. Значит, вот что Гесслер имел в виду, говоря, что у полиции хватит других забот.

– И никто не знает. – Сайм улыбнулся, явно довольный тем, что он осведомлен, а немец – нет. – Очевидно, Бивербрук и Гиммлер согласовали последние детали в Берлине. Сегодня по телевидению выступит Мосли.

– И что это за лагеря, в которые будут переселять евреев?

– Поначалу свезут в казармы, на закрытые заводы и футбольные стадионы. А затем, судя по всему, переправят куда-то еще. – Он с усмешкой глянул на Гюнтера. – Может, мы передадим их вам.

Гюнтер медленно кивнул. Это был серьезный шаг в сторону сближения с Германией. По его предположениям, такую цену Британии пришлось заплатить за экономические привилегии и право набрать больше войск для империи. И естественно, с вхождением в кабинет приверженцев Мосли наверху появилось больше желающих избавиться от евреев.

– Как думаете, будут протесты? – спросил он.

Сайм топнул ногой по полу машины.

– Если будут, мы с ними разберемся. Но суть идеи в том, что все происходит неожиданно, в воскресенье утром, когда люди сидят по домам, кроме всяких там церковников. Если кто-нибудь пискнет, мы мигом заткнем им рот.

– Мои поздравления, – сказал Гюнтер. – Это беспокоило нас – присутствие чуждого элемента внутри Британии, нашего важнейшего союзника. Может, и французы теперь избавятся от своих евреев, – задумчиво добавил он, вспомнив об остановке Бивербрука в Париже по пути в Берлин.