Кристофер Райх – Клуб патриотов (страница 5)
— И это задание — я?
— Вот именно.
Болден покачал головой. Смешно. Безумие какое-то. Ну и пусть они знают о нем, наверное, все, но взяли они не того, кто им нужен. А вот порез на руке у Дженни — это уже не смешно, как и пистолет с глушителем у него под боком. Он посмотрел на татуировку на груди у Волка.
— А что за картинка? Ружье? Приходилось водиться с плохими ребятами?
Волк прикрыл татуировку оторванным куском рубашки и застегнул пальто.
— Хотите поболтать, тогда лучше скажите, что собирались делать, если бы догнали нас?
— Забрать назад часы и разбить тебе башку.
— Да ну? — Волк удивленно осклабился. — Немного не в форме, но положительный настрой, в общем, есть. Так вот. Часы назад вы получили. Чего ж не выполнить и вторую часть плана? Продолжайте. Покажите ваш лучший удар. Ну, вперед! Я готов. — Улыбка исчезла. Он насмешливо подался вперед, — Ну же, мистер Болден! Коронный удар! Вы хотели разбить мне башку? Так давайте!
Болден отвел взгляд.
Волк рассмеялся:
— Что скажешь, Ирландец? Возьмем его в нашу команду?
Ирландец отрицательно покачал головой:
— Его-то? Издеваешься? Он же за шесть кварталов выдохся. Салага.
— Точно. Физически неподготовленный, — согласился Волк. — Салага вы, сэр.
Но Болдена не особо беспокоила оценка его физической формы. Внимание привлекло другое.
— Что за команда? — поинтересовался он.
— А то вы не знаете, — ответил Ирландец.
— И все-таки? — не унимался Болден.
— Мы хорошие ребята, — сказал Волк. Покопавшись в холщовой сумке, стоявшей у его ног, он вытащил салфетку, пропитанную антисептиком. — Приведите себя в порядок. Мистер Гилфойл не любит кровь.
Болден взял салфетку и аккуратно обтер себе колено. У Ирландца затрещала рация, и голос сообщил: «Расчетное время прибытия — девяносто секунд». Машина замедлила ход и начала поворачивать влево.
— Хотите совет? — спросил Ирландец. — Выдайте мистеру Гилфойлу все, что он хочет. И не устраивайте никаких заварушек. Помните: мы знаем о вас все.
Ирландец кивнул.
— Выдайте этому человеку все, что он хочет. Понимаете, мистер Гилфойл… он особенный. У него есть это… ну как его… талант. Он разбирается в людях.
— В чем именно? — спросил Болден.
— Во всем. Даже не думайте врать. Это его расстраивает.
— Значит, если я скажу правду, он сразу поймет?
— В яблочко! — подтвердил Ирландец, касаясь дулом пистолета колена Болдена.
Волк снова запустил руку в холщовую сумку и извлек оттуда трикотажный капюшон.
— Наденьте это и не снимайте.
Болден повертел капюшон в руках. Черный мешок с зашитыми прорезями для глаз. Капюшон смертника.
5
Четвертого декабря 1783 года, после восьми лет военных действий против англичан, Джордж Вашингтон собрал своих верховных командующих в таверне Фраунсиса — популярном трактире в квартале к югу от Уолл-стрит, чтобы официально отправить их в отставку и выразить благодарность за годы преданной службы и принесенные молодой республике жертвы.
Третьего сентября был подписан Парижский мирный договор, положивший конец вражде между двумя народами и явившийся документальным признанием Великобританией Соединенных Штатов Америки как независимого государства. За восемь дней до этого последний британский солдат покинул Нью-Йорк. В форте Джордж на южной оконечности Манхэттена в последний раз спустили «Юнион Джек», и вместо него был поднят звездно-полосатый американский флаг. (Хотя замена флага прошла не без труда. Перед тем как покинуть форт, англичане смазали флагшток жиром, и даже самые опытные американские моряки никак не могли добраться до флага. В конце концов во флагшток вбили железные скобы, чтобы по ним можно было подняться и спуститься.)
Вашингтон и его офицеры собрались в Длинном зале на втором этаже таверны. За кружками пива и вина они вспоминали свои победы и поражения. Лексингтон. Конкорд. Бридз-Хилл. Трентон и Монмут. Вэлли-Фордж. Йорктаун.
Вместе они одержали победу над самой могущественной на свете нацией. Из тринадцати совершенно разных колоний они выковали страну, объединенную и вдохновленную верой в права человека и роль правительства. Никогда больше им не придется браться за оружие во имя столь благородной цели. Взгляд истории был обращен на них, и они покрыли себя славой.
Прощание было сентиментальным.
Через двести двадцать с лишним лет эту комнату целиком воссоздали на втором этаже одного из загородных домов в штате Вирджиния. От старого деревянного пола до бледно-желтой окраски стен. От камина, который топят дровами, до простых крепких стульев — все было совсем как в тот судьбоносный вечер. Говорят, даже стол был точной копией того, за которым сидел Вашингтон, когда одному за другим жал руки своим товарищам по оружию и со слезами на глазах прощался с ними.
— Есть изменения? — спросил мистер Вашингтон. — Она готова вступить в наши ряды?
— Нет, сенатор Маккой отказывается пересмотреть свою точку зрения, — ответил мистер Джей. — Эта женщина упряма как ослица.
— Но речь не идет о выборе, — покраснев, произнес мистер Гамильтон. — Это обязанность. Священный долг, посланный Богом.
— Вот вы и скажите ей об этом, — предложил мистер Пендлтон. — Она всю жизнь таких, как мы, посылает подальше. Но избиратели, похоже, как раз за это ее и любят.
Шестеро человек сидели вокруг стола. По традиции каждый из членов Комитета принимал имя одного из шестерых отцов-основателей, портреты которых, написанные маслом, висели на стене и уныло глядели сверху вниз на своих далеких потомков. Джордж Вашингтон. Александр Гамильтон. Джон Джей, первый председатель Верховного суда. Роберт Моррис, финансист, оплативший большую часть ружей и картечи Континентальной армии средствами из своих собственных, расшитых шелком карманов. Руфус Кинг, сенатор от штата Нью-Йорк. И Натаниэль Пендлтон, выдающийся юрист и ближайший друг Александра Гамильтона.
— А она, вообще-то, знает, кто это «такие, как мы»? — спросил мистер Кинг. — Вы достаточно доходчиво объяснили ей?
— Насколько мог, пока она не с нами, — ответил мистер Джей. — И только то, что можно рассказать, не ставя под угрозу наше положение.
— Такой же подход вы применили и ко мне, — сказал мистер Вашингтон, высокий видный мужчина с горящим взглядом инквизитора и густой седой шевелюрой, служившей предметом зависти других шестидесятилетних. — Большинство людей сочли бы это за честь. Проблема в другом. Она сделала себе имя благодаря своему отступничеству и именно поэтому победила на выборах. Присоединиться к нам для нее означает пойти против всего, за что она боролась.
— А если она не присоединится? — поинтересовался мистер Пендлтон.
— Присоединится, — обнадеживающе произнес мистер Кинг. — Иначе быть не может.
Мистер Пендлтон хмыкнул, не одобряя идеализма своего более молодого товарища.
— Ну а если все-таки нет? — повторил он.
Ему никто не ответил, и он перевел взгляд в угол комнаты, на застекленный шкафчик, где хранились реликвии, принадлежавшие их предшественникам. Прядь золотистых волос Гамильтона. Щепка от гроба Вашингтона (ее добыл один из предыдущих членов Комитета, когда этого отца-основателя перезахоранивали в родовом поместье Маунт-Вернон). Библия, принадлежавшая Аврааму Линкольну. Как и он, они тоже были реалистами и предпочитали исходить из возможного.
— Это симптоматично, — заметил мистер Джей. — Люди не привыкли, чтобы правительство подливало масло в огонь. Им нравится, когда в Америке все спокойно. Они за то, чтобы тушить пожары, а не раздувать их. И сенатор Маккой полагает, что причиной многих проблем являемся именно мы.
Мистер Вашингтон кивнул:
— Два океана уже не отделяют нас от остального мира, как раньше. Если мы хотим защитить свои интересы, надо действовать самим, а не только предпринимать ответные шаги. Бог поместил нас на карту мира не для того, чтобы мы кланялись и пресмыкались перед любым второсортным диктатором.
— Это не проблема, — ответил мистер Пендлтон. — У нас имеются реальные возможности. И сейчас мы можем обустраивать мир так, как нам кажется правильным. Мы должны продемонстрировать всем свое предназначение. И пора уже сделать то, что в наших силах.
— «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы»[2] — процитировал мистер Кинг.
Журналист и историк, он написал биографию Джона Уинтропа, за которую получил Пулицеровскую премию. В свои сорок лет он был самым молодым в этой группе, или Комитете, как они себя называли. Только один человек за всю их историю был еще моложе: Александр Гамильтон, основавший этот клуб в 1793 году в возрасте тридцати восьми лет.
— Как много она знает? — спросил мистер Пендлтон. — Имена? Подробности? Получилось ли обсудить с ней какие-нибудь наши начинания?
Настроение в комнате изменилось так же резко, как меняется ветер. От согласия оно качнулось к конфронтации.
— Ничего особенного, — ответил, поправляя очки в роговой оправе, мистер Джей, невысокий пухлый толстяк с жиденькими седыми волосами, обрамлявшими страдальчески кислое лицо. — Но ей известно о нашем существовании, и, по-моему, она знает, что я — один из членов Комитета. Разумеется, я заверил ее, что мы считаем себя организацией, находящейся исключительно в распоряжении президента. Чтобы помогать, когда требуются чрезвычайные меры. Те самые, о которых простым людям лучше не говорить.