Кристофер Мур – Подержанные души (страница 65)

– Это было б мило, инспектор.

– Альфонс, – поправил он.

Она кивнула.

– А я Элизабет. Лиз.

– Лиз, – повторил Ривера, улыбнулся. – Лиз, я знаком с Лили с ее шестнадцати лет, – продолжал он. – Трудновато вам с нею приходилось. Она была жутеньким ребенком.

– О, вы себе не представляете, – ответила та.

– Возможно, представляю. Вы кофе с чем пьете?

Он собирался выйти через стеклянные двери в вестибюль и тут увидел, что к медсестринской стойке приближается знакомый врач, совещается о чем-то с дежурной сестрой – и озирается. Взгляды их встретились, и Ривера перехватил его у стойки. “Доктор Хатауэй”, – напомнил себе Ривера.

– Как поживаете, инспектор? – спросил врач.

– Как смотреть, – ответил Ривера.

– Не думаю, что нам удастся для него что-то сделать. Мы собирались переместить его в тихую палату, где все бы могли с ним остаться, но, если честно, мне кажется, времени у нас больше нет. У него один за другим отказывают органы, и мне удивительно, что он вообще еще в сознании. Поэтому если вам нужно у него что-то спросить, я бы это делал прямо сейчас.

– Вообще-то он мне друг.

– Простите. А раньше…

– Все в порядке, доктор.

– Синий код[71], доктор, – окликнула врача медсестра. Она обежала вокруг стойки – и в палату, где лежал Мятник.

Без единого слова врач повернулся и последовал за ней. Из стеклянных дверей, спотыкаясь, вывалилась Лили. По ее лицу текли слезы, зачерненные косметикой.

26. Преисподняя

Под заливом Сан-Франциско в кладовой ремонтников в служебном тоннеле подземки Морриган растеклись лужицами среди тяжелого оборудования для ремонта рельсов и расчистки мусора. Каждые несколько минут по тоннелю проносился поезд, и они вцеплялись тем, что осталось от их когтей, в бетон, чтобы их не усосало в большой тоннель.

– Закрой дверь, – проговорила Бабд, – и этого не случится. – В помещении было почти совсем темно, и глаза их походили на серебряные диски, плавающие в чернилах.

– Я не могу закрыть дверь, – ответила Немайн. – Она большая и ржавая, мне ее даже с места не сдвинуть. У меня только одна рука.

– Надо вернуться по канализации в тот дом, где все эти душевные пупсики, – произнесла Маха. – Вернуть себе силу.

– Можно поймать тех, кто сбежал под дом, куда мы тогда не протиснулись.

– А теперь протиснемся, – ответила Бабд. Как и сестры, она сейчас едва ли располагала даже одним измерением: у само́й ее тени имелись дыры и прорехи от картечи.

Немайн, оставшаяся самой крепкой из троицы, потеряла руку, и та, сколько б Немайн ни пялилась на нее и не ругалась, отрастать не желала – даже тенью.

– Надо было отправляться туда, где нет пушек.

– Или машин, – подхватила Бабд.

– Или Ямы.

– Ну почему всякий раз так? – сказала Маха. – Стоит нам только окрепнуть, чтобы как-то разобраться с Ямой, кто-то приходит и нас обстреливает?

– Такое чувство, что меня использовали, – произнесла Бабд. – У вас есть чувство, что вас использовали? Даже не знаю, зачем он нам.

– Я так скажу: пойдем поедим душевных пупсиков, а потом сразу освежуем Яму, – сказала Немайн.

– Оторвем ему голову, – сказала Маха, которую отрыв голов всегда интересовал особо – такова была ее специализация.

– Я за, – промолвила Бабд. – Пошли.

– Дамы, – раздался в темноте низкий голос, и это было странно, поскольку все они могли в темноте видеть, а теперь не видели, откуда голос донесся. – Дамы, – произнес Лимон. Теперь он стоял перед ними, вытянув вперед раскрытую ладонь, и на ней горело пламя, освещая всю комнату. – Что это вы делаете в этой выгребной яме?

– В другое место они пришли с пушками. Порвали нас на куски, – ответила Маха.

– Посмотри на нас, – сказала Немайн.

– Не смотри на нас, – сказала Бабд.

– Нам нужно сходить за остатком душевных пупсиков – за теми, которые на вкус как ветчина.

– Нет, туда мы возвращаться не будем, дамы. Но я знаю место, где души можно грести из воздуха, как сахарную вату. Их там тысячи. Такого вы никогда еще не видели. Да я спорить готов, как только вы там со всеми разберетесь – сможете вырывать души прямо из людей, совсем как в старину. Тогда вам ни пистолет, ни автомобиль не смогут повредить.

– Где? – спросила Маха.

– Да как только вы тамочки все поделаете, Преисподнюю сможете подымать с собой где угодно. Может, и повсюду.

– Где? Где? Где? – спросила Немайн.

– Что такое сахарная вата? – осведомилась Бабд, которая умом была самой тусклой в триаде темнейших тварей.

– Ну, а я вам покажу, – ответил Лимон. – Только нужно будет подождать, покуда не стемнеет. Дотуда далековато по открытой местности.

– Так открой туда дверь, – произнесла Маха.

– Я вас поближе подведу, но туда нельзя просто войти и грести лопатой. По краям, может, погрызете, никто и глазом моргнуть не успеет, – а тамочки одна конкретная душа, какую надо бы порвать. И ежели вы ее не цапнете, потеряете и всех прочих.

– Отведи нас туда, – сказала Немайн.

В те времена, когда Преисподняя пребывала в движении со светом, а боги возносились и падали, как грибы в сыром лесу, в бытии возникли два брата – Осирис и Сет. Осирис с царицей своей Исидой вознесся и стал править царством – света, а Сет правил тьмою, Преисподней, вместе со своею царицей Нефтидой, которая была утонченна. Сет завидовал землям и поклонникам своего брата и замышлял против него, а Осирис, сияющий и самоуверенный, стремился вкусить темного мира через Нефтиду, и вот к тому заду он и припал. От союза их родился сын – темный песьеглавый бог Анубис. (Как и шакалоглавый брат его Упуаут, которого положили в корзинку и отправили по волнам морским, дабы он без проводника добрался до новых земель, но это уже совсем другая история[72].)

Когда Сет узнал о романчике своей супруги, Осириса он укокошил, а чтобы тот уж наверняка не возродился, расчленил труп его и куски сокрыл в темнейших, самых дальних уголках Преисподней. Исида очень скорбела и тщетно искала повсюду своего возлюбленного. Но прилежный песьеглавый бог Анубис, сын Осириса в Преисподней, отыскал части отцова тела и вернул их Исиде. Анубис мумифицировал отцов труп, а Исида воскресила дух его, дабы правил он народом солнца. За службу свою Анубис получил во владение царство мертвых в Преисподней, и так вот выпало ему следить, чтобы в перемещении души человечьей поддерживался порядок и сохранялась справедливость.

Сету же осталось лишь кипеть от зависти и дожидаться, чтобы настал хаос, а с ним бы явилась и возможность вновь прийти к власти над царствами света и тьмы.

В приемной Лили всхлипывала в материных объятиях, а Ривера, Чарли и Одри стояли вокруг и ощущали свою беспомощность. Одри стискивала Чарли руку, пока та не заболела, но за эту боль он вообще-то был благодарен, ибо она его отвлекала от всего остального. Ривера стоял обок, наблюдая, пока мама Лили не посмотрела на него поверх дочерина плеча. Во взгляде ее он опо-знал ту же беспомощность, какую видел в глазах родни стольких жертв убийств, – и коснулся ее спины, легонько и лишь на секунду, чтобы она поняла, что он рядом, другой человек, поддержка.

Реанимационная бригада задвинула шторки на стекле палаты Мятника Свежа, но через двадцать две минуты шторы с фуком раздвинулись и вышел врач. На секунду задержался у стола, затем повернулся, чтобы выйти в приемную через двойные стеклянные двери, и взгляд у него на лице уже вещал то, что он собирался сказать: “Мы ничего не смогли сделать”.

Но не успел врач дойти до них, как у Чарли закружилась голова, взгляд его тоннелем уехал в точку, все почернело, и он рухнул. Врач помог Одри его подхватить и опустить на кресло.

– Ашер, вы какого хуя тут делаете? – спросил Мятник Свеж.

Чарли огляделся, не увидел буквально ничего, кроме дылды, который стоял шагах в десяти от него, одетый лишь в простыню.

– Тут – это где? – спросил Чарли.

Мятный поправил на себе простынку, которая была слишком мала для человека его габаритов, чтобы служить тогой, выбирая вариант саронга/полотенца. Огляделся сам. Возможно, стояли они на пластине черного стекла под беззвездным ночным небом, вот только он мог видеть Чарли, а тот видел его, поэтому, говоря технически, было не темно. Он протер глаза и вгляделся снова: расположились они в громадном каменном покое, освещенном бронзовыми масляными лампами, выступавшими из стен и отбрасывавшими тени на высокий стрельчатый свод. По всей одной стене с захватом части потолка простиралась удлиненная тень песьей – головы с длинными заостренными ушами. Мятник поискал глазами, но саму собаку, что отбрасывала эту тень, так и не нашел, однако вот же она – тень тридцати футов в высоту и все же не достигающая вершины свода и наполовину.

– Готов догадаться – в Преисподней, – ответил Мятник Свеж.

– Вы здесь уже бывали?

– Мне однажды описывали, – ответил Мятный. – А вы похожи на себя прежнего.

Чарли стоял в своем прежнем, не-Майк-Салливэновом себе, облаченный в прежний костюм с Сэвил-Роу в “гусиную лапку”.

– Окленд? – спросил Чарли.

– Не Окленд, – разнесся по этим покоям голос.

Возник круг факелов, и в середине его, у – каменного стола, на котором были установлены золотые весы, стоял высокий песьеглавый человек в шендите. Перед столом располагался каменный провал метров пяти в поперечнике; в нем что-то ревело и рычало.

– Вам известно, кто я? – спросил псомуж.

– Мне – да, – ответил Мятник Свеж. – Анубис. Один мой знакомый как-то приходил сюда, встречался с вами, потом мне про вас рассказывал.