Кристофер Мур – Подержанные души (страница 54)

За неделю до того, как ему на самом деле можно будет играть, Вильярреаль возвращается из Аризоны, где восстанавливался со своей рукой, – и вот уже опять в раздевалке день-деньской слышно:

– Как поживаешь? Хорошо у тебя на бите получается, чувак? Как жена? Ей новый дом нравится? – Шесть тысяч раз в день, и бэттинг мой, и филдинг опять идут псу под хвост, и я уже боюсь, что меня снова отправят к низшим, если только Вильярреаль нахуй не заткнется. Но как?

А тут жена моя новым домом меня грузит: как на заднем дворе все эти растения, от которых ее драгоценным щеночкам небезопасно и, возможно, ребенку, и ей хочется, чтоб растений этих там не было. Наперстянка, она их называет. Очень высокие цветочки такие. Смотрю на йорков ее, которые где-то в фут ростом в лучшем случае, и на эту наперстянку смотрю, а ядовитая часть – в цветочках, которые где-то футах в четырех от земли, и говорю ей, что займусь этим, как только мне выпадет очередной выходной.

– Дигиталис, – говорит она. – Он в цветках. Если кто-то из них съест один такой цветочек, сердечко лопнет, и мы даже не узнаем от чего.

– Что? – говорю я. Я говорю: – Что?

– Дигиталис. Из него лекарство от сердца делают. Если у тебя слабое сердце…

Не успевает она договорить, как я решаю, что пора бы мне и во дворе убраться, потому что, черт возьми, ей от этих песиков столько радости – нельзя, чтобы у них сердечки лопались, если они ужасных этих цветов нажрутся. И вот я срезаю всю эту сукину ботву, наваливаю кучей, пока целая – копна не – получается, потом складываю в гараже, в мастерской у себя, где щеночки до них не доберутся, а ботва посохнет, чтоб я ее ответственно ликвидировал.

И вот в следующий отгул, выданный команде, я обдираю со стеблей все высохшие цветочки и перемалываю их в кофемолке, покуда у меня не получается банка из-под детского питания, полная мелкого порошка, – в смысле, очень мелкого, типа щепоть между пальцами сожмешь, и он не – рассыплется. – Пробовать его я, конечно, не стал, но пах он тоже не особо чем, и я жду уже не дождусь, когда смогу добраться до клубной раздевалки в день следующей игры и подготовиться к обеденному перерыву у команды. В смысле, завелся я. Как можно больше порошка в банку эту утоптал и на стадион поехал. Но съезжаю с горки в Сосалито и на мост – и кураж у меня просто через край бьет. То есть я как-то дух перевести не могу и потею весь как ненормальный. Тут перед глазами у меня все как-то мутнеет и дрожать начинает, и на секунду я теряю дорогу – и, наверное, на встречку немного выехал.

А выяснилось, что в другую сторону как раз ехала грузовая фура, она-то и не дала мне по-настоящему кого-то еще покалечить, хотя голову вам пусть не морочат: что б ни говорили о том, какая безопасная машина “мерседес”, она не выдер-жит лобового столкновения с восемнадцатиколесником на – скорости пятьдесят миль в час. С тем парнем, кто там за рулем сидел, все в порядке.

Ну да, оказалось, что дигиталис может всасываться через кожу, поэтому мне, наверное, стоило в перчатках порошок готовить. Кто ж знал?

Вильярреаль в том году выбил.335, и можно жопу свою на кон ставить – ни на миг все это время не затыкался. Я просто рад, что он ко мне на похороны не пришел, потому что наверняка болботал бы, пока половине народу б не захотелось ко мне в гроб прыгнуть, лишь бы тишина и покой настали.

– Вот я и говорю – я проклят. Как вы считаете – это из-за птицы или потому что я убить его думал?

– Не знаю, – ответил Майк.

– А вы в карму верите? Потому что если карма – тема, то я списываю на замысел.

– Вроде резонно, – сказал Майк. – Но почему вы мне обо всем этом рассказываете?

– А вы не знаете?

– Потому и спросил.

– Ну, потому что я застрял. Никуда не двигаюсь. А так быть не должно. Учтите, как оно должно, я не знаю, но не так – застрять на мосту с кучей других двинутых духов. Я думал, вы тот, кто должен все дальше сместить.

– А ваша история про надоедливого кэтчера тут как должна помочь?

– От нее вы должны осознать, наверное, – ответил бейсболист. – Это как перехват второй базы. Пусть управляющий говорит тебе – иди, тренер на первой базе показывает – иди, бэттер знает, что ты пойдешь, но тебе за питчером смотреть надо, за кэтчером наблюдать, за первым бейсменом. Надо видеть все знаки, и тогда ты смекнешь, что правильно перехватывать. Я – просто один из таких знаков, но движение на перехват будет вашим.

– Это самая беспомощная спортивная аналогия, какую я в жизни слышал.

– Ну так не вам же тут помощь нужна, верно?

22. Свежо

Птица[63] играл в динамиках “Летнюю пору”. Мятник Свеж вышел из задней комнаты своего магазина, когда услышал, как над дверью звякнул колокольчик, и увидел, что по проходу идет человек в желтом костюме и шляпе-хомбурге. Мятник уцепился для верности за прилавок. Мужчина в желтом резко замер, чуть не потеряв равновесие, но уж точно незапаренности своей от неожиданности не растерял. Он не более рассчитывал увидеть Мятника, чем Мятник ожидал его. Свое удивление он обратил в приветствие, поднеся пальцы к полям шляпы.

– Мятник, – произнес он.

– Лимон, – отозвался Мятник Свеж, ни с того ни с сего вдруг чуя, что очко-то у него жим-жим.

– Не ожидал тебя туточки встретить.

– Да уж, – сказал Мятник.

– У меня дело к Ивэну было.

– Ага, он тут больше не работает.

Лимон заглянул в глубину магазина, где какой-то афроамериканец сорока с гаком лет в приличном костюме рылся в джазовом виниле.

– Полагаю, сосуды души эти ты тут не держишь, а?

– Нет, брательник, не держу. Этих тут нету, ебена мать.

Человек в приличном костюме – у него на лацкане виднелся кадуцей, врач, – подошел к прилавку с первопрессом “Рождения клевизны” Майлза Дейвиса[64]. Положил пластинку на стойку, и пока Мятный пробивал покупку на своей старомодной механической кассе, врач переводил взгляд с Мятника на Лимона, с Лимона обратно на Мятника. С семифутового наголо бритого черного мужчины в мятно-зеленой рубашке и шоколадных парадных брюках из легкой шерсти на господина с габаритами футбольного защитника, с головы до ног одетого в желтое – вплоть до желтых ботинок из питоньей кожи.

– Вы взаправду? – поинтересовался он.

– Прошу прощения? – ответил Лимон.

– Вы двое. Похоже, что вы прямо из негритянского кино семидесятых. Знаете, когда стереотип так укрепляется, всем нашим младшим братьям приходится трудней, да? Любому юноше и без того нелегко в люди выбиваться, чтоб все белые старушки в городе не приходили в ужас от того, что на Рыночной улице только что – видели Супермуху[65]. Что и говорить о черной женщине, которая хочет, чтобы ее воспринимали всерьез.

Он положил на прилавок наличку, забрал сдачу и пластинку.

– Мне и так непросто убеждать своего сына не раз-говаривать как бандюган, а тут еще вы, динозавры, въезжаете на “Душевном поезде”[66] из мелового периода. Взрослые задницы оба. Так ведите себя – соответственно. Сечете?

Лимон и Мятник медленно кивнули, вспоминая, как изображали такой же покаянный синхронизованный кивок, когда были мальчишками. Врач отряхнул лацканы костюма, сунул пластинку под мышку и вышел из лавки.

Лимон проводил его яростным взглядом, затем повернулся к Мятнику.

– Сурово.

– Семидесятые? Ебена мать, да я эти ботинки в прошлом году заказывал, – произнес Мятник, голос на две возмущенные октавы выше, и посмотрел на свои итальянские туфли из лакированной кожи мятно-зеленого цвета, гладкие и блестящие, как мятные подушечки.

– Простите меня за увековечивание вашего стереотипа, – произнес Лимон, – но нам тут кой-какой архетипической херней заниматься приходится и потому нужно одеваться соответственно.

– Даже и не говори, – произнес Мятник, употребив эту фразу впервые за четверть века. – И даже не говори.

– Но он дело сказал, – заметил Лимон.

– Ага, ты и впрямь выглядишь немножко нарочито, – подхватил Мятник.

– Я? – ответил Лимон, обводя себя жестом и касаясь галстучной заколки-гвоздика с брильянтом так, словно жал на кнопку иронии. – Это я-то? Ты на себя когда-нибудь смотрел, черномазый? Ебанат девяти футов росту весит тридцать два фунта – бля, да ты нарочито будешь смотреться в кустах и в камуфляже.

– От стиля не отмахнешься, Лимон. Вот в чем разница между мною и тобой: ты раб моды, а я султан стиля.

Лимон рассмеялся, начал было говорить, затем еще посмеялся, тыча пальцем в Мятника и прося повременить, покуда дыхание к нему не вернется. А когда перевел дух, величественно пожал плечами, воздел обе руки, словно бы взывая к Духу Святому, и произнес:

– Это с каких пор такое в моде?

– Примерно с того времени, когда вон тот хлам был новым, – ухмыляясь, ответил Мятник, показывая на “бьюик” за окном.

– Знаешь чего? Нахуй этого черномазого, он нас не знал, когда у нас на обе жопы и одной пары штанов не наскребалось, я прав?

– А знаешь, да. – Мятник уже влился в борозду того, как они привыкли разговаривать друг с другом.

– Как твоя мама?

– По-прежнему покойна.

– Такая жалость, та женщина – святая, с чем ей мириться приходилось. Я за годы кой-какой срани поднабрался. Консультирования. Твой папаня был эмоционально закрыт, ты это знаешь?

– Всё так.

– А мой папаня с женщинами обращался так, будто их можно оторвать да выбросить, – это мне, знаешь, всю срань переебало.

– Ты псина с ломаным хреном, Лимон Свеж.