Кристофер Мур – Подержанные души (страница 23)

– Плюс те, что в ежедневниках у тебя и у Риверы, – добавила Одри. – Она взглянула на Боба. – А мог бы Народ Белки помочь Чарли найти сосуды души хотя бы из его ежедневника?

– Нам нужны новые костюмы, – сказал Боб.

– Что, прости?

– Ты сделала нам каждому лишь по одному наряду. Они снашиваются. – И он выставил локоть своего красного мундира, показывая дырку на нем.

Одри произнесла:

– Ну, я б, наверное, могла заштопать…

– Я бы хотел кожаные латы, – сказал Боб. – Как у самурая. Как у сёгуна.

– Но, говоря строго, одежда вам даже не нужна, – сказала Одри.

– Говоря строго, она никому не нужна, – ответил Боб.

– Ваши наряды занимают слишком много времени, Боб. Они – миниатюрные театральные костюмы. А их шить на самом деле гораздо трудней, чем обычную оде-жду, потому что они меньше. Вряд ли я смогу…

– Прекрасно, – сказал Боб. – Народ в тебе больше не нуждается. – И он вновь скрылся в кладовой дворецкого.

– Она провиант покупает, – крикнул Чарли ему вслед.

– Мы сами еду найдем.

– Одежда – все равно просто украшение для эго, – сказала Одри.

Боб остановился, потом вернулся, встал в дверях и выронил виложку. Расстегнул латунные пуговицы своего красного мундира и распахнул его, обнажив пересекающиеся волокна мышц, натянутые на кое-какую кость; некоторые ткани цвета ветчины заползали ему на шею и начинали лепить начала щек на черепе бобра, который служил ему лицом. Высокий воротник мясоеда скрывал это продвижение.

– Украшение для эго? – переспросил Боб.

– Ой, ага, – произнес Чарли. – Ну так ты на это погляди. – И он принялся развязывать на себе халат, но Одри вскинула руку и остановила его.

– Я сошью новую одежду, – сказала она.

– Для всех нас, – сказал Боб.

– Для всех вас, – подтвердила Одри.

– И сменку. Чтоб можно переодеваться.

– Договорились, – произнесла Одри. – Начну сего-дня вечером.

– Хорошо, – сказал Чарли. – Потому что если мы этого не провернем, тьма восстанет вновь, а ты знаешь, что тогда бывает…

– Кстати, да, – произнес Боб. Он застегнул на себе мундир, подобрал свою виложку и вознамерился уходить. – Может, тебе стоит тоже вооружиться виложкой или еще чем.

– Что? – Чарли поскакал вслед за Бобом в кладовку, но того и след простыл. Чарли вернулся в гостиную. – Там за мусоркой вентиляция, уходит под самый дом.

– Ты не чудище, Чарли, – сказала Одри.

– Все в порядке, – ответил он, отмахиваясь от нее хищным когтем. – Но я не могу в таком виде души собирать – а Беличьему Народцу не доверяю.

– У меня есть мысль, но она может показаться немного, э-э, унизительной.

– Нас только что отымел парень, который носит – виложку.

– Это верно. А кроме того, поскольку официально ты по-прежнему Торговец Смертью, – по крайней мере, ежедневник твой еще работает, – надеюсь, что ты по-прежнему окажешься незрим, когда будешь изымать сосуды души.

– Не незрим, люди просто тебя не видят. А если привлечешь к себе их внимание, могут заметить.

– Тебе ж не нужно было быть голым на этой работе, правда?

– Нет.

– Хорошо, потому что…

– Да, я знаю, – сказал он.

– Про кошачьи переноски тебе известно?

– Нет, я думал кое о чем другом.

– Вам меня видно? – спросил Ривера у мужика со шва-б-рой. По-настоящему изъяв несколько сосудов души согласно именам у себя в списке, он как Торговец Смертью уже начал обретать некоторую уверенность в себе. Ему удалось даже войти в дома двух своих “клиентов” незамеченным, проскочив совсем рядом с людьми, которые не отдавали себе отчета, что он здесь. Долгие годы работы в полиции подготовили его к тому, чтобы входить в жилища с особенной предосторожностью, поэтому он, чтобы облегчить себе муки совести, и начал думать об именах у себя в ежедневнике как об ордерах, которые потеряют силу, если их вовремя не исполнить. Со свежими именами это получалось, со старыми – не очень, но вот это имя возникло у него в ежедневнике только сегодня утром. А теперь его застукали прямо в хосписе, у кровати несчастной женщины, как какого-то трупокрада. С этим можно было справиться всего одним способом – засветить мужику бляху до одури. – Инспектор Альфонс Ривера, – произнес он, распахивая свой служебный бумажник и предъявляя семиконечную золотую звезду. – Убойный отдел Управления полиции Сан-Франциско.

– Угу, – произнес мужик со шваброй без того почтения, на какое надеялся Ривера. – А я Жан-Пьер Батист. Что-то ищете, инспектор? – Мужик был черный, лет шестидесяти и говорил с музыкальным карибским акцентом – с того острова, где говорят по-французски, догадался Ривера.

– Я расследую одно дело и ищу книгу, которая, как мне сказали, может оказаться здесь. – Все сосуды души, которые он находил прежде, оказывались книгами, что было удобно, поскольку владел он книжной лавкой, но с другой стороны, похоже, мироздание предпочитало специализированную розничную торговлю.

– А книга эта ваша – она не может ли красным светиться, как вы считаете?

Ривера ощутил, как от пяток до макушки по нему про-бежала электрическая дрожь – лишь немногим менее парализующая, чем тот заряд шокера, которым по нему шарахнула банши.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил Ривера, не убеждая тоном даже себя. Он допрашивал свидетелей, которые врали так неумело, что ему за них становилось стыдно и приходилось отводить взгляд, чтоб не морщиться. Обычно же через несколько минут они соображали, что им не удается, и просто сдавались и рассказывали – правду. Теперь он сам знал, каково им при этом.

– Давайте-ка в коридор выйдем, – произнес Батист, – чтобы мадам Элен отдохнула. – А Хелен он сказал: – t, madame[28], я еще загляну к вам перед уходом.

– Monsieur Baptiste, – произнесла Хелен и подманила его ближе.

– Я здесь, мадам, – прошептал тот.

– Не оставляйте этого человека со мной наедине. Мне кажется, он мексиканец. Думаю, он пришел за моим Прустом.

– Я его сберегу, мадам. Только я не знаю, где он.

– Я сестру Энн попросила завернуть его в полотенце и положить в нижний ящик. Сейчас не смотрите, но проверьте, как только избавитесь от него.

– Так и сделаю, мадам. – Батист посмотрел на небольшой белый комод. Такие стояли в каждой палате, и в них держали личные вещи пациентов. – Так и сделаю.

Ведро и швабру он оставил в палате и вышел к Ривере в коридор, а там показал полицейскому, чтоб тот шел за ним на улицу. Медсестре за стойкой он сообщил, что идет на перерыв, и вывел Риверу к крытой автобусной остановке. Хоспис располагался на окраине Закатного района, где Сан-Франциско встречался с морем, и хотя день стоял солнечный, по улицам вихрился холодный ветер.

– Вы ее слышали? – спросил Батист.

Ривера кивнул.

– Не думайте о Хелен скверно. Еще она просила меня не впускать к ней в палату темненьких нянечек. Очень давно, когда она была маленькой девочкой, кто-то посадил в нее семечко страха, а теперь, когда все ее страхи в ней забурлили, этот ей еще только предстоит отпустить, но всю свою жизнь она не так жила.

– Так она не знает, что вы…

– Я говорю с ней по-французски, – ответил Батист, пожимая плечами, дескать – c’est la vie[29]. – А теперь вернемся к вам, инспектор. Откуда вам известно, что это книга?

– Откуда вам известно, что я что-то ищу?

– Сколько людей, которых вы встречаете, удивляются, что вы их видите, инспектор?

– Вопросы здесь задаю я, – произнес Ривера, чувствуя себя глупо от того, что сказал это. Он вспомнил: так же отреагировал Чарли Ашер, когда Ривера засек его на крыше, с которой он собирался шлакоблоком размозжить мозги русской бабусе. Чарли тогда и понял, что Ривера станет Торговцем Смертью, – задолго до того, как у него в почтовом ящике объявилась “Большущая книга”.

– Ох, понимаю. Я работаю в хосписе. Тут вечно сосуд поблизости, поэтому почти все время мне нужно петь или насвистывать за работой, иначе люди будут со мной сталкиваться.

Ривера решил отбросить притворство. Он все равно уже действовал поперек “Большущей-пребольшущей книги Смерти”, предупреждавшей об опасности контактов с другими Торговцами Смертью.

– Вы из наших и работаете в хосписе? Как-то легко вам приходится. Не бей лежачего.

– Мне? Вы детектив по убийствам, а лежачего не бей, значит, я?

– Я ни разу не изымал сосуд ни в одном своем деле.

– Похоже, пустая трата совпадений. Может, вам просто не очень хорошо удается находить всякое. В “Большущей книге” говорится, что упускать сосуд души – это очень плохо. Очень и очень плохо.