Кристофер Голден – Арарат (страница 9)

Освещая неровный путь фонариками, они осторожно пошли к Хакану. Ощутив под ногами податливое сухое древнее дерево, Адам вновь испытал странное чувство, похожее на пробуждение, которое охватило его, когда он впервые увидел рухнувшие балки и кости животных. Лучей трех фонарей оказалось достаточно, чтобы вдохнуть призрачную жизнь в чернильную темноту. Не дойдя до Хакана метров шесть, Мериам вдруг встала. Адам прошел на несколько шагов дальше, прежде чем понял, почему она остановилась.

Хакан шарил лучом фонарика по стене пещеры, внимательно ее разглядывая. Бревна у стены были похожи на длинные изогнутые кости – как если бы они находились во чреве огромного кита, от которого остался один скелет. «Иона», четыре тысячи лет спустя. Все видимые швы были тщательно промазаны смолой для защиты от воды.

– Я не археолог, но… – заговорил Хакан.

– Как и мы, – перебил его Адам. – Наверное, было ошибкой не получить правильного образования, да?

Забыв на секунду о принципах, Хакан обернулся и посмотрел прямо на Мериам.

– Это даже не пещера. Вся эта полость и есть Ковчег, скрытый много лет.

Адам не нашел что ответить.

– Поразительно! – проговорила Мериам с улыбкой. Затем ткнула Адама кулаком в плечо. – Чего застыл, дорогой? Включай уже чертову камеру!

Адам выругался и тут же рассмеялся. Уставший и охваченный благоговейным трепетом, он совсем забыл о камере. В его изумленной голове крутились мысли о тех днях и неделях (да что там неделях – месяцах!), которые теперь им предстоит провести здесь. Наконец он вынул камеру и принялся снимать, начав с освещенного фонариками участка на стене.

– Просто невероятно, – проговорил он.

Уловив краем глаза движение справа, Адам быстро повернул камеру туда, и в луче ее светильника оказалось лицо Фейиза – озабоченное и бледное. Вид у проводника был какой-то нездоровый.

– Думаете, это самое интересное? – спросил Фейиз прямо в камеру, прикрывая глаза от света. – Идемте, кое-что покажу.

Мериам стала выспрашивать, все ли с ним в порядке, но Фейиз молча повернулся и пошел вперед. Луч его фонарика освещал путь по длинному проходу вдоль рядов больших загонов. Адам снимал все на камеру, следуя за Мериам и Фейизом, сзади шел Хакан. Ветер, завывавший у входа, этой части пещеры не достигал. «В смысле, этой части Ковчега», – напомнил себе Адам. Температура снаружи горы быстро падала, но в глубине Ковчега воздух был плотным, застоявшимся и странно теплым. Живот Адама противно урчал, его слегка подташнивало, но он не опускал камеру на всем протяжении пути по наклонному проходу до самой дальней части Ковчега, которая когда-то была задней стеной.

– Глядите, – сказала Мериам и указала на мумифицированный труп, прислоненный к вертикальной балке. Зубы трупа были обнажены, но мало походили на улыбку. Губы отсутствовали, вместо глаз на лице – пыльные ямы. Плоть на костях давно иссохла и стала похожа на папирус.

– Ноема, – прошептал Адам.

Жена Ноя. Имя само всплыло в памяти и слетело с губ. Наверное, того, кто построил этот корабль, никогда не звали Ноем, а его жену никогда не звали Ноемой, но какое это теперь имеет значение?

– Быть того не может, – пробормотала Мериам, завороженно озираясь. – Ни один потоп не поднимется на такую высоту. Но даже если и поднимался… не мог же Ковчег так хорошо сохраниться?

– Сейчас ты стоишь внутри его, – напомнил Адам.

Аргументы Мериам были разумны, и с ними сложно было спорить. Но все же они находились здесь, и это не сон. Корабль не являлся доказательством библейской истории в том виде, в каком она была записана, но он доказывал, что Потоп действительно произошел, и был Ной – как бы его ни звали. Поскольку настоящие имена не известны, то почему бы не звать его Ноем? А мумифицированное тело пусть будет Ноемой.

– А это еще что такое? – раздался голос Мериам.

Адам отвел камеру от трупа, нашел в видоискатель Мериам и, проследив за ее взглядом, перевел объектив на освещенный фонарем участок пола, на котором валялись какие-то блестящие черные камни.

– Вулканические? – спросил он.

Хакан вошел в кадр. Затем нахмурился, опустился на колени и подобрал один из камней.

– Арарат – это, конечно, вулкан, но… никаких извержений здесь не было уже лет двести.

Мериам шарила по полу лучом фонарика.

– Камушки лежат здесь дольше, чем двести лет.

– Это не вулканическая порода, – сказал Фейиз откуда-то из тени.

Мериам подняла фонарик и посветила в его сторону. Адам пошел туда с камерой и увидел, что фонарик Фейиза лежит на полу, и его свет направлен на кучу пыльных черных камней, а сам он стоит рядом. Тройной свет – от фонарей Мериам, Хакана и светильника камеры – одновременно упал на него, и на стене заплясали жутковатые тени. Молодой бородатый проводник будто вытянулся до двухметрового роста – словно превратился из человека в собственный портрет, возникший в воздухе перед ним.

– Это окаменевшая смола, – договорил Фейиз.

На полу перед ним лежал огромный предмет, сделанный из той же окаменевшей черной смолы, который Адам поначалу принял за обелиск. Но, возможно, это был некий алтарь. Увидев, что Фейиз отламывает от него кусок, Адам подошел поближе и взял крупный план.

– Что это? – спросил Хакан. – Какой-то ящик?

Адам проскользнул за спиной Фейиза. Теперь, когда весь «обелиск» был освещен, он увидел, что задняя его сторона отколота, а под смолой скрывался совсем другой предмет – большой прямоугольный ящик из темного тяжелого дерева. Крышка его была запечатана той же смолой, но когда Фейиз провел пальцами вдоль шва, Адам, приблизив зум камеры, увидел, что герметичность крышки нарушена. Выломанные из шва куски смолы валялись рядом на полу.

Адам приблизил еще, и камера зафиксировала странные отметины, выцарапанные на черной поверхности – как на внешнем кожухе, так и на шве уплотнения.

– Какой-то саркофаг, – сказала Мериам.

– Египетский? – спросил Адам.

Она посмотрела на него с досадой.

– Откуда мне знать?

– Саркофаги делали египтяне.

– Мы уже поняли, что среди нас нет археологов, – сказала Мериам. – Я просто предположила, что это может быть гроб.

– Гробница, – тихо поправил Хакан.

– Значит, не египетский? – не унимался Адам.

Его захлестывала радость открытия. Теперь все для них изменится. Будущее начнется с этого момента!

Но Мериам перестала улыбаться. Она резко побледнела, все лицо ее покрылось по́том. Затем сквозь бледность проступила странная желтизна.

Стоявший у могилы Фейиз вдруг скорчился, пробормотал что-то на родном языке и рухнул вбок, неподвижно застыв. Хакан выкрикнул его имя, оттолкнул Мериам в сторону и метнулся к племяннику. Адам попытался ее подхватить, но не успел. Мериам упала на колени, и ее опять вырвало. Мгновение спустя она обхватила голову обеими руками и дико заорала, что череп ее раскалывается.

Камера продолжала снимать.

За пределами Ковчега усилился холодный ветер. Облако наползло на луну, и вершина Арарата погрузилась в непроглядную тьму.

Три недели спустя

5

Бен Уокер застегнул куртку на молнию, поднял воротник и всю дорогу просидел, уткнувшись в него носом, сохраняя тепло внутри. Военный вертолет накренился влево, закладывая вираж в непосредственной близости к горе. Сотни метров серой хмари отделяли вертолет от земли, но Уокера беспокоила не столько высота, сколько ветер. Гражданским воздушным судам летать здесь было запрещено, поэтому подняться на Арарат без восхождения можно было только вместе с турецкими военными.

По вертолету ударил восходящий поток воздуха, и сразу после этого он взвыл винтами, угодив в воздушную яму. Уокеру показалось, что они начали падать, но движение вниз остановилось. Несмотря на то что воздух на такой высоте был сильно разрежен, винты стучали так громко, словно били о что-то твердое. Стиснув зубы, Уокер посмотрел в иллюминатор. Отсюда уже хорошо было видно темнеющий шрам на склоне горы. Сын Чарли – девятилетний сорванец – постоянно говорит, что очень сильно хочет прокатиться на вертолете. Уокер подумывал взять его с собой как-нибудь, но, конечно, не в настолько опасных условиях.

«Не будь идиотом, – посетила его мысль. – Аманда никогда этого не разрешит».

Бывшая жена Аманда… Мать Чарли.

Чем дольше они жили вместе, тем чаще Уокер отсутствовал дома, а ситуации, в которые он попадал, становились все более опасными и пугающими. Новые шрамы расстраивали Аманду, но не так сильно, как нежелание говорить о том, где он их приобрел. Она говорила, что такая секретность может означать только то, что он не доверяет ей. И хотя он отрицал это, в глубине души Уокер понимал, что она права. У Аманды была красивая улыбка и беззаботный смех. В моменты неподдельной радости глаза ее начинали сиять. Она старалась видеть в людях только хорошее, и именно это делало ее самым неподходящим человеком для того, чтобы делиться с ней тайнами. Они бы ее просто съели изнутри. Даже простое знание о том, какие ужасы существуют в мире, с чем регулярно приходится сталкиваться Уокеру, могло больно ударить по ее психике. Он не готов был брать на себя такую ответственность.

Но для Чарли невозможно было пожелать лучшей матери. Она вырастит его так, что сын будет смотреть на мир открыто и с оптимизмом. Поэтому, когда Аманда сказала Уокеру, что его угрюмая замкнутость отравляет их брак, тот неожиданно для нее согласился. Он навсегда запомнил ее ошеломленный взгляд, когда она вдруг поняла, что он не собирается ради нее меняться. То прозрение оказалось для нее довольно болезненным. Вдали от Уокера она сумела взять себя в руки и стала строить жизнь одна, окружив себя новыми друзьями. В последний раз, когда он виделся с Чарли, сын сказал ему, что Аманда начала встречаться с художником по имени Джордж и что он рисует теперь для него мультики про призраков, волшебников и разных забавных животных. Чарли рассказывал о нем с большой теплотой, и Уокеру больно было это слышать, но в то же время он понимал, что общение с Джорджем делает сына счастливее.