Кристофер Банч – Крылья Урагана (страница 41)
— Сейчас мои помощники бросят в огонь чудодейственные травы — гадючий язык, чемерицу, портулак, молочай. Нам троим во время ритуала придется жевать гвоздику, чтобы заклинание не подействовало на нас самих.
Повалил вонючий дым, который вполне мог быть приятным, если бы травы жгли по отдельности.
— Каждый пусть возьмет свой талисман в правую руку, — продолжал Лиминго. — Приложите его к сердцу, потом протяните ко мне.
Всадники повиновались. Лиминго затянул:
Потом он принялся монотонно произносить слова на каком-то незнакомом языке. После кивнул помощникам, и те. загасили жаровни. И вовремя, ибо Хэла чуть не настиг приступ неукротимого кашля.
Еще один помощник открыл большой иллюминатор, выходивший на неспокойный океан за кормой корабля, и холодный ветер быстро разогнал дым.
— Никогда не думал, — сказал сэр Лоурен, — что крепкий желудок бывает полезен в занятиях колдовством.
Лиминго, услышав его, ухмыльнулся.
— Это абсолютно необходимо. Первые пять лет моего ученичества я вспоминаю как почти постоянную тошноту. Хотя, думаю, это существенно сократило расходы учителя на мою кормежку. А теперь опробуйте свои амулеты.
Хэл прикоснулся к своему, подумал о солонине, и ему тут же очень не захотелось идти в трех направлениях.
Он сказал об этом Лиминго, который велел ему показать эти направления.
— Очень хорошо, — сказал он. — Первое отвращение, разумеется, к этому куску мяса, который лежит на палубе. Другое — к кладовой, где хранят запасы. А третье — к камбузу. Готов побиться об заклад, что нам дадут сегодня на ужин. А как все остальные? Чувствуете то же самое?
Все чувствовали то же, но двое уловили лишь одно направление.
— Тоже неплохо, — решил Лиминго. — Теперь у каждого из вас есть свой личный компас. Так что можете отправляться в полет... и я уверен, что вы вернетесь до того, как коки закончат разваривать эту подошву, которую они называют мясом.
Они направились на палубу, где держали драконов. Сэслик заметила вытянувшееся лицо Фаррена Марии.
— Уже струсил, малыш? Не хочешь поглотать туманчика?
— Да нет, я не об этом, — отмахнулся Мария. — Просто я только что понял, как мне повезло, что я не стал колдуном. Дело даже не в том, что нужно складывать-раскладывать все эти причиндалы и учить всякие языки, на которых не, под силу говорить ни одному человеку, если у него язык не раздвоенный. А в том, что у них такие миленькие и симпатичные помощники.
— Ну, этот сорт «мяса» мне совершенно не по вкусу. Прошу прощения за каламбур.
Хэл с остальными всадниками поднялись в воздух и поначалу, после столь долгого перерыва, просто кружились в небе, получая от этого явное удовольствие. Затем несколько раз, меняясь ролями, сымитировали атаку.
Когда стемнело и начало холодать, они, опять-таки с удовольствием, один за другим, спланировали на «Авантюриста», к теплым каютам и солонине.
— Помнишь заклинание, которое читал Лиминго? — спросила Сэслик Фаррена, когда они чистили своих драконов. — Ну и стихи. Ужас просто.
— Ужас, — согласился Мария.
— Слушай, Фаррен, ты ведь у нас тоже вроде как колдун, — поинтересовалась она. — Скажи, а имеет значение, насколько при этом хороши стихи, которые ты сочиняешь? Те демоны — ну или кто там помогает творить чудеса — предпочитают хорошую поэзию или ту похабщину, которая по вкусу солдатам?
— Похоже, это не важно, — отозвался Фаррен. — Мой прадед говорил, что стихи просто помогают сконцентрировать разум и волю на заклинании.
— Значит, маг может просто произносить всякую дребедень, и результат будет тот же самый?
— Не-а, — ответил Фаррен. — Лучше всего, если приходится поломать голову, когда пишешь заклинание, тогда потом, когда ты произносишь его, оно занимает все твое внимание.
— Значит, если не обращать на это внимания, — спросил из своей клетки Хэл, — заклинание не подействует. Так?
— Может быть, — пожал плечами Фаррен. — Или тебя сожрет демон.
— Пожалуй, стоит подумать об этом как о варианте моей послевоенной карьеры, — твердо сказал Хэл.
Кэйлис приказал проделать в панцирной чешуе драконов отверстия и вставить в них небольшие крючки наподобие глаголь-гака, которые он попросил сделать корабельного оружейника. Судя по всему, драконья чешуя была нечувствительной, за исключением тех мест, где чешуйки крепились к коже, и поэтому звери только беззлобно порыкивали на людей, возившихся со своими коловоротами.
Хэл собрал всадников, раздал указания и выдал всем по два арбалета и четыре болта. У каждого всадника были болты определенного цвета.
На воду на буксирном тросе спустили небольшой плот с раскрашенным деревянным чурбаком.
Все драконы поднялись в воздух и выстроились в линию позади Хэла.
Каждый дракон по очереди пикировал на плот, давая время всаднику выстрелить в чурбак, потом снова взмывал в воздух, пока его хозяин вешал на место первый арбалет и готовил второй. Четыре пролета с каждым из драконов заняли почти три часа: всадники целились, теряли цель, снова пытались прицелиться. Потом драконы приземлились, а плот втянули на борт.
Результаты оказались довольно плачевными — Хэл попал три раза, как и Сэслик. Сэр Лоурен поразил цель дважды, Фаррен — раз, а один из всадников другой эскадрильи вообще отказался стрелять.
Негусто, подвел итог Хэл. Он долго размышлял, но так и не смог придумать лучший способ тренировать всадников. Он снова переговорил с Лиминго, спросив, не может ли здесь как-то помочь магия.
— Конечно, — оживленно сказал маг. — Если бы кто-нибудь из вас сумел принести мне клочок мундира ро-чийского всадника, лучше бы, конечно, с каплей крови, я смог бы наложить заклятие подобия, и дело в шляпе.
Хэл криво усмехнулся, отыскал сэра Бэба и предупредил, чтобы тот не ожидал от своих подчиненных слишком многого, если рочийские и дирейнские всадники встретятся в бою.
— Я никогда ничего не ожидаю... ну, или почти никогда, — сказал Кантабри. — Поэтому я почти никогда и не бываю удивлен. Взгляните на этот вопрос так, сержант. Если вы выпустите болт поблизости от какого-нибудь их всадника, это напугает его, как и все непривычное. По крайней мере, на какое-то время. И может быть, когда он наберется мужества и попробует еще раз, его противник сумеет прицелиться получше.
Хэл отдал честь, созвал всадников и сообщил им, что впредь они будут дважды в день вылетать на сражение со злополучным плотом, пока не улучшат свои результаты.
Они улучшили. Ненамного. Слишком ненамного.
Почти столько же времени, как и в воздухе, они проводили за изучением макета Черного острова. Пехотные офицеры и сержанты делали то же самое.
Хэл поражался, глядя на то, сколько рядовых бойцов проводит время в зале, безмолвно шевеля губами и обходя макет со всех сторон, потом с закрытыми глазами показывая на различные места и шепча их названия.
На корабле вечно стоял топот — солдаты, бегали по палубе, тренировались, сходились друг с другом в учебных поединках на деревянных мечах.
Когда они доберутся до Черного острова, то будут готовы ко всему, к чему только могут быть готовы солдаты.
— Беда с войной в том, — задумчиво начал сэр Лоурен, когда все четверо однажды утром слишком туманным, чтобы летать, сидели на палубе, — что она перестала быть забавной игрой.
— А я и не знал, что она такой была, — огрызнулся Фаррен. — Убивать людей... забавная игра, нечего сказать.
— Да, это ее неприятная сторона, — признал сэр Лоурен. — Но когда ранним утром ты слышишь конское ржание, видишь лагерь, пестреющий знаменами и рыцарскими палатками, или в весенний денек едешь верхом в патруль, или даже когда ты видишь осажденный замок во всем его величии... Вы должны признать, что в этом есть своя прелесть.
— Нет, — ровно сказала Сэслик. — Я этого не признаю.
— Ладно, сэр Лоурен, — сказал Хэл. — Здесь ты в меньшинстве. Но что заставило тебя прекратить считать войну забавной?
— Проклятые интенданты и обозы с провиантом, — ответил сэр Лоурен.
Трое остальных недоуменно заморгали.
— И разумеется, у тебя есть объяснение, — сказал Фаррен.
— Раньше было как, — сказал сэр Лоурен. — Солдаты собирались по слову короля или какого-нибудь другого вельможи, которому присягнули на верность или который мог предложить им золото или добычу. Обычно это происходило весной или осенью, после того как урожай собран и подсохли дороги. В основном осенью, после сбора урожая. Поход длился три месяца, потом не оставалось ни одного крестьянского хозяйства, которое можно было ограбить, и, если не случалось какой-нибудь великой битвы, которая улаживала вопрос, все мирно расходились по домам.
— Все, кроме бедных ограбленных крестьян, у которых больше не было домов, — уточнила Сэслик.
— Такие могли завербоваться в следующий поход, надеясь на добычу, которая возместила бы им потери, — не смутился сэр Лоурен. — Но теперь мы поумнели. Продовольственные отряды добираются до всех мест, заключая сделки с торговцами на столько-то и столько-то бочонков свиных голов, зерна или чего там еще, и все это идет на склады, а потом выдается армии. Поэтому мы можем торчать на войне до скончания века, в отличие от моего отца и отца моего отца, которые могли надеяться вернуться домой, подлечить свои раны и немного отдохнуть.