Кристина Юраш – Жена Нави, или Прижмемся, перезимуем! [СИ] (страница 33)

Я опасливо посмотрела в окно, видя, как сверху вниз пролетаю коровьи лепешки снега. Наконец-то я отважилась спросить, выковыривая на бумаге треугольнички и кругляшки.

— А где Елиазар? — спросила я, старательно пытая снежинку. — Я бы хотела с ним поговорить по поводу моего заточения.

Просто сугроб набирался не так быстро, как я надеялась.

Звери переглянулись.

— Мы звали его… — заметил Буран. — Он так и не явился. Я хотел, чтобы он знал, что ты проснулась.

— Ах, не придет, — усмехнулась я, чувствуя себя искусительницей древнего божества. — Что ж…

Я посмотрела на «снежинище», решив не резать ее дальше. Ничего-ничего, после того, как такая снежинка ему в голову прилетит, он явится сюда. И тогда мы поговорим на тему: «Ляжь, поспи и все пройдет!»

Чувствуя себя злобным террористом, взявшим в заложники весь лес, я продолжала резать снежинки. И главное, что ни разу не повторилась!

Я вспомнила, как в детском саду воспитательница вздыхала и говорила, что таких снежинок, как у меня, не существует. Я тогда огорчилась. Ну, что Зоя Павловна! Хорошо смеется тот, у кого в руках ледяные ножницы.

Прошло еще полчаса. Сугроб еще чуть-чуть приподнялся. Я стала честно халтурить. И резать по две-три одинаковые одновременно.

Звери смотрели на меня с подозрением. Они подозревали, что у меня есть скрытый талант. Но он настолько скрытый, что я все никак не открываю его.

— И вот еще! — засунула я под перину десяток снежинок.

— Может, отдохнешь? — предложили мне, глядя жалобно-жалобно.

— А кто вместо меня, Снегурочки, снежинки резать будет? А? — удивилась я, клацая ножницами. — Фредди Крюгер?

Мои снежинки пора было ставить на вооружение. И присваивать им максимальную степень опасности. Или вполне можно было запугивать соседей, и проводить репетицию радиационной зимы.

Жертвы маньяка с ножницами перекочевывали под перину. Что творилось на улице, я даже боялась смотреть. Мне казалось, что лес придется откапывать.

— Жаль, что Елиазар не придет, — заметила я, вырезая очередную елочку.

Я резала снежинки весь вечер. Ну и выдержка у мужика! Мне казалось, что он втайне надеялся, что однажды я научусь вырезать маленькие красивые снежинки. Теплилась в его душе надежда. Поэтому он и не являлся.

— Помогите! Спасите! — донесся до меня женский голос.

— Чив-чив-чив, — слышались голоса воробьев, которые летели в сторону моего окна. Их внезапно смело снежинкой.

— Ой, — перепугалась я, бросаясь к окну и раздвигая рукой сугроб.

— Чив-чив-чив! — пискляво орали воробьи.

— Ну и дерьмовые погоды! — басом заметила Марфуша. Или Аленушка.

— Что случилось? — удивилась я, видя, как стая влетает в замок.

— Чивовек! Чивочек! Чичивек! — пищали воробьи, атакуя меня, словно таежный гнус.

— Снегурка, — послышался недовольный бас.

— Снегурка? — удивилась я. — Что снегурка?

Мне пришлось выслушать писклявую истерику, как в первый раз, чтобы добиться ответа.

— В лесу! — рявкнул бас. Мне казалось, что успокоительное пьет только один воробей.

— Какая снегурка в лесу? — удивилась я, глядя, как воробьи вылетают в окно. — Откуда в лесу снегурка? Или…

Я присела. Мир на мгновение перестал существовать. Просто растворился в завываниях вьюги. Снегурка, значит… Он снегурку еще одну создал… Я собрала руками сарафан, нервно и гордо сглотнув. Если бы боль в сердце можно было передать словами, то это были бы очень нецензурные слова.

— Помогите! Спасите! — послышался далекий-далекий крик.

Скрипнув зубами, я подошла к окну.

— Опять люди бабу в лес притащили, — вздохнул Буран. — А лучше б ме-е-еду…

— С чего это они кого-то в лес притащили? — спросила я, чувствуя, что от сердца отлегло.

— Ты видала, что за окном творится! Думают, что это Карачун разбушевался! — прорычала Метелица. — Вот и привели ему девку замерзать! Чтобы задобрить! Чтобы снег не насылал!

Только они не в курсе, что Карачун тут и рядом не стоял. Это дело моих золотых рученек, из попы растущих, но все-все-все умеющих.

Я подошла к окну и увидела, что на поляну выходят люди. Они просто таранят сугробы, таща за собой легко одетую девушку. Все были такие нарядные, красивые, веселые… Но хрустальный дворец они явно не видели!

— Как и положено, двенадцать верст от деревни! — послышались голоса. Ансамбль народной пенсии и румянца, утаптывал снег, распевая свадебные песни. Одна только невеста околевала в легком нарядном сарафане.

Ее подтащили к огромной елке, украшая все вокруг лентами.

— Тебе, чтоб снег прекратилси-и-и! — слышались голоса с подвыванием. — Помилуй нас! Вот тебе девица-раскрасавица! Чтобы сердце твое задобрить! Не для нас она больше песни петь будет, а для тебя. Не наши глаза радовать, а твои! Отдаем тебе девицу, а ты снега поменьше вали, а то померзнем мы в избах своих!

Обычно мне дарили кружку или блокнот. Впервые в жизни мне подарили живого человека.

— Ты смотри, Морозушку ублажай лаской и любовью! Чтобы на нас не серчал! — поучали замерзающую девушку.

— Вы что творите! — возмутилась я, глядя на бедняжку.

— Не слышат они тебя! — заметил Буран.

— Он что? Девушками жертвы принимает? — ужаснулась я, глядя на то, как трепещут на ветру разноцветные ленты, украсившие елку. И как поникла несчастная девица, привязанная к толстому стволу.

— Нет, это люди так решили, — послышался голос Метелицы. — Они сами придумывают, сами расплачиваются! Понапридумывали, что тепла Карачуну надобно. Женского. Вот и притащили девку из деревни! Красавицу выбирали! Чтобы задобрить!

— А с чего они решили, что тепла ему не хватает? — возмутилась я, не сводя глаз со странного и страшного ритуала.

— Видать, твой снег увидали! — послышалось ворчание Бурана. — И решили, что сгубить их Карачун хочет!

— То есть это я виновата, что девушку на смерть обрекают? — ужаснулась я, выгребая снежинки из-под матраса. Снег становился все слабее и слабее. Я выгребла почти все, оставив горсть чужих снежинок.

— Видали! Нравится девка наша красавица Карачуну! — послышались радостные крики людей.

— Прекратите! — орала я, свешиваясь с окна. — А ну быстро вон отсюда!

Я напоминала тетю Зою, которая имела привычку свешиваться с окна, налегая на него огромной грудью и разгонять соседских детей, вести разговоры с подругами, узнавать, что где и почем!

— А ну быстро прекратите, шаболды! — крикнула я голосом тети Зои, в надежде, что меня услышат. — Я вам сейчас руки-ноги повыдергиваю! Будете у меня все девочками бегать!

Я кричала так громко, что у самой уши закладывало.

— Сейчас тетя… эм… Снегурочка спустится! И уши вам оборвет! — кричала я.

У тети Зои получалось! В этот момент двор пустел. Даже алкоголики бежали в сторону гаражей. Не говоря про обычных детей, решивших, что вот-вот наступит полный воспитательный Ван Гог!

Но не помогало. Либо они меня действительно не слышали из-за дворца. Либо… Впрочем, тут каждая минута на счету!

— Пустите! Живо! — приказала я, бросаясь к двери. Но ни Метелица, ни Буран за мной не успели.

— Карачун сказал, ступишь за порог — беда будет! — крикнули мне вслед.

Я сбежала вниз по ступеням, слыша песни и уговоры. Бедная! Неужели ее обрекли на смерть?

— Чтобы снег прекратился, а то всю деревню завалил! — причитали люди. Их голоса становились все громче и громче. Я выбежала, а следом Буран и Метелица, растерявшиеся от такого, не успели сыграть план перехват.

Вылетев из дворца, я увидела, как трепещут заиндевелые ленты. Как натоптана песнями-плясками целая поляна возле елки. А под елкой сидит несчастная, серо-белая девушка. Даже на ресницах у нее был иней!

Я развязала веревки, стащила ее на снег. Голова безвольно повисла на плече.

Признаков жизни она не подавала. На ней была белая, каменная заиндевелая и промерзшая рубаха. Ее что? Водой поливали?