Кристина Юраш – Милфа для генерала дракона (страница 14)

У меня вдруг задрожали руки. Глупость какая. Нелепость. Я пережила похороны. Пережила этого каменного генерала. Пережила ночь в карете, дождь, холод, собственное отчаяние. Пережила саму себя. А теперь стою перед простой белой дверью и боюсь её открыть.

— Мадам? — тихо спросил Грейвс.

Я вдохнула. Глубоко. До боли в рёбрах.

И толкнула дверь.

Комната оказалась маленькой. Тёплой. Светлой, несмотря на вечер. У окна — колыбель. Небольшая, белая, с резными бортиками, на которых были вырезаны какие-то древние символы — не цветы, не звёзды, а что-то более старое, магическое. Рядом — кресло для кормилицы, столик с пелёнками, маленький комод. В каминчике тлели угли, отбрасывая мягкий янтарный свет.

Пахло молоком. Чистым бельём. Детской присыпкой. И чем-то неуловимо звериным под всем этим — мускусом, тёплым дыханием, жизнью.

Я шагнула вперёд.

Ещё шаг.

И ещё.

Потом заглянула внутрь колыбели.

И мир исчез.

Маленький. Совсем маленький. Такой крошечный, что казалось — его можно закрыть ладонями. Тёмные, почти чёрные волосы, мокрые у висков. Крошечный курносый нос. Сжатый кулачок возле щеки — такой крохотный, что ноготки были не больше рисовых зёрен. Губы, сложенные бантиком, тихонько чмокали во сне.

Он спал.

Моё сердце начало таять, а на глаза навернулись слезы боли и умиления.

Мой драгоценный внук спал.

Дышал ровно, тихо, со свистом, который бывает только у совсем маленьких. Живой. Тёплый. Настоящий.

Я медленно, очень медленно опустилась возле колыбели на колени. Колени глухо стукнули о мягкий ковёр, но я не почувствовала боли. В груди что-то развернулось — огромное, горячее, обжигающее, и слёзы, которые я не выплакала ни на похоронах, ни в карете, ни под дождём, наконец-то прорвались.

Не от боли. Не от ненависти. Не от горя.

От любви. От той самой, которая сильнее смерти, сильнее камня, сильнее всех генералов мира.

— Здравствуй, малыш, — прошептала я, и голос мой был таким тихим, что я сама едва его услышала. — Здравствуй, мой маленький. Я здесь. Бабушка здесь. Ты не один во всём мире… Слышишь, маленькой мой?

Маленькие ресницы дрогнули. Губы шевельнулись. Крошечная ручка разжалась, потянулась в воздух — и замерла.

И в этот момент за моей спиной раздался голос.

Тихий. Низкий. С той самой вибрирующей нотой, от которой у меня по спине всегда бежали мурашки.

— Не будите его.

Я застыла. Медленно, очень медленно подняла голову.

Генерал стоял в дверях. Без стука. Без предупреждения.

Он смотрел не на меня. На ребёнка. Только на ребёнка. В его глазах было что-то такое, чего я раньше не видела — не холод, не расчёт, не высокомерие. Что-то другое. Что-то древнее и уязвимое, что он прятал от всего мира под слоями мундира и безупречных манер.

В его руке были часы с секундомером. И это мне сразу не понравилось.

Война действительно переместилась внутрь дома. Но впервые за все эти дни я поняла, что мы в ней — не враги.

Мы — двое людей, которые любят одного и того же ребёнка.

И ненавидят друг друга.

Глава 32

Я повернулась обратно к спящему малышу и осторожно провела пальцами по крошечной ладошке.

Кожа была горячей, влажной, с тонким запахом молока и чего-то неуловимо сладкого — может, детской присыпки, может, самого детства. Пальчики шевельнулись во сне, не сжимаясь, просто пробуя воздух, и мой палец оказался в крошечной ловушке. Такой маленькой, что я могла бы закрыть её ладонью целиком.

Такой тёплый.

Такой живой.

У меня снова защипало в глазах. Я моргнула, стараясь не дать слезе упасть — не сюда, не на это белое кружево, не на этого маленького, ещё даже не осознающего себя человечка, который уже потерял самое дорогое, что у него было. Маму.

Лотесса тоже была такой когда-то.

Я помнила её ладошки. Точнее, я помнила их вес. Вес, который умещался в моей ладони, как драгоценный камень. Помнила, как она сжимала мой палец, когда училась ходить, — так крепко, что ноготь впивался в кожу. Помнила, как она тянула руки к моему лицу, размазывая по щекам помаду, слёзы, первый снег.

Я помнила всё. Каждую морщинку на её пятках. Каждую родинку на её затылке. Каждое «мама», которое она произнесла так, словно это было самое важное слово, которое вообще существует в мире.

Моё сердце захлебнулось от безграничной тоски и нежности. Мне хотелось обнять малыша всей душой, снова почувствовать это тепло, вдохнуть его запах, поцеловать его макушку.

— Я могу взять его на руки? — тихо спросила я, боясь потревожить малыша. Мой голос прозвучал чужим — хриплым, почти шёпотом.

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно и резко. Даже слишком быстро. Словно он ждал этого вопроса и почти сработал на опережение.

Я подняла голову и скрипнула зубами.

Генерал стоял возле двери, на том самом месте, где появился бесшумно, как тень. В руке у него был открытый серебряный секундомер — старинный, с гравировкой по крышке, которую я не успела разглядеть. Металл тускло поблёскивал в янтарном свете камина.

Щёлк.

Крышка часов захлопнулась. Резко, как выстрел.

Щёлк.

Снова открылась.

Словно он отсчитывал время. Моё время, которое я имела право провести с малышом. Каждый удар механизма падал мне на нервы, как капля раскалённого свинца.

— Это ещё почему? — возмутилась я, но тут же понизила голос, покосившись на ребёнка. Малыш чмокнул губами во сне, и моё сердце снова сжалось. — Хорошо. Я понимаю, сейчас он спит. Но когда проснётся...

— Когда он проснётся, — произнёс генерал, не отрывая взгляда от стрелок, — вас здесь уже не будет.

Глава 33

Я резко выпрямилась. Колени стукнули о край колыбели, но я не почувствовала боли.

— Простите? — произнесла я, чувствуя, что готова броситься на него, отобрать секундомер и с наслаждением разбить его об пол.

— У вас осталось три минуты, — холодно заметил генерал, глядя на циферблат. — Три минуты, и вы покидаете эту комнату.

— Три минуты?! — моему возмущению не было предела.

— Две минуты пятьдесят семь секунд, — ледяным голосом произнес генерал, глядя на меня с таким обжигающим холодом, что мне захотелось плюнуть ему в лицо.

Его профиль был высечен из камня — острый подбородок, сжатые губы, тяжёлые чёрные брови, нависшие над серыми глазами. От него пахло морозом и чем-то ещё — тем самым сухим, обжигающим жаром, который я уже научилась узнавать.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Что это вообще такое? — прошептала я, чувствуя, как меня трясет от возмущения.

— Правила.

— Какие ещё правила? — сквозь зубы произнесла я, стараясь не повышать голос и не будить кроху.

— Мои.