Кристина Юраш – Лекарь для проклятого дракона (страница 5)

Дворецкий сломя голову бежал через весь зал.

– Быстро достаньте ее из подвала! – закричал я.

На крик сбежались слуги. Они толпились вокруг двери, словно боясь в нее войти. Дворецкий открыл дверь магическим ключом.

– Доставайте! – закричал я.

Но никто не шагнул в темноту.

– Господин, я всё понимаю, но… – начал было дворецкий, а для меня промедление было равносильно смерти. А вдруг она уже не дышит? Вдруг она умерла? Вдруг эти проклятые крысы ее съели?

– …Это же необычные крысы, – прошептал дворецкий, словно пытаясь оправдать свою трусость. – Это крысы вашего дедушки. Магические крысы… Бессмертные… Они… они очень опасны и…

– Но вы же как-то достаете оттуда тела? – зарычал я, вспоминая жутких крыс, которые раньше охраняли сокровищницу.

– Господин, – прошептал дворецкий, опуская глаза. – Мы не достаем оттуда тела. Крысы вашего дедушки съедают всё подчистую!

Я почувствовал, как эти слова пронзили меня насквозь.

Словно вспышки воспоминания.

«Смотри, что они могут!» – послышался голос отца в голове. Он бросил туда ногу барана. Послышался жуткий писк. А потом магический свет высветил пустоту.

«Все великие изобретения делаются случайно!» – заметил отец. – «Вот тебе еще одна случайность!».

«А они могут выбраться?» – послышался мой собственный голос.

«Нет! Тут на стенах нарисованы знаки. Магические ограничения. Можешь спать спокойно. Они никуда не выйдут из подвала!»

– Боюсь, что даже доставать здесь нечего! – послышался грустный голос дворецкого.

Я сглотнул и собрался броситься в темноту. Я не бежал за ней ради справедливости.

Я бежал, потому что впервые за пять лет почувствовал – проклятие боится чего-то. Но чего, я так и не понял.

– Вот, господин! – послышался запыхавшийся голос. Одна из горничных несла окорок. – Бросьте им! И у вас будет время! Немного, но будет!

Я бросил окорок, слыша возню и беготню мелких лапок. И глаза. Десятки маленьких хищных глаз, отражающих свет холла.

Бросившись вниз по ступеням, я на ходу наколдовал свет. Ступени были скользкими от крови. Не свежей – старой, засохшей, впитавшейся в камень за годы.

Мой заклинательный огонь осветил помещение и магические печати на стенах.

Старые артефакты в мешках и ящиках стояли вдоль стен. Крысы отлетали от заколдованных мешков, толпились, наседали друг на друга и терзали окорок. Из подвала пахло гниющей шерстью и медью.

Внизу – не писк, а хор: сотни голосов, сливающихся в песнь пиршества.

Ее нигде не было. Ни следов. Только кровь на каменном полу.

Глава 8

Я не помню, как это произошло.

Я помню, что скидывала крыс, топтала их, но они лезли и лезли. А потом меня уронили, и я поняла, что это конец.

Они кусали, рвали, шевелились на мне, как живая масса. Я хотела кричать, но уже не могла, защищая лицо руками. Даже если бы я визжала, кто услышит? Кто придет, если меня обрекли на смерть? Крыс это точно не отпугнет!

Я чуяла запах собственной крови – сладковатый, металлический. Крысы любили его. Они лихорадочно нюхали воздух, как будто знали: скоро я перестану быть живой. Стану просто едой.

Я потянулась рукой и нащупала мешковину. Вспышка памяти. Я видела, как крысы отлетают от мешка. Может, это мое спасение?

Встав на четвереньки и чувствуя, как крысы путаются в волосах. Сердце билось где-то в горле, перехватывая дыхание. Руки онемели, пальцы стали чужими – будто деревянные палочки, которыми я отбивалась от смерти.

Превозмогая ужас, панику и боль, я вытряхивала из мешка колбы. Все это звенело по полу, разбивалось, хрустело под коленями, ломалось. Но я знала, что это мой шанс. Я заползла в мешок, пахнущий затхлостью времен и сыростью, прижимая израненные ноги к груди. Наступив на горлышко мешка, я сумела перевести дух. Крысы прыгали и отлетали от мешка. Сначала много. А потом только самые упрямые. И самые голодные.

Мешок пах затхлостью, но внутри было тихо – как в матке. Как будто мир решил, что я недостойна родиться второй раз, но всё же дал мне эту паузу. Этот последний вздох перед вечностью.

Наконец-то я смогла выдохнуть. Но я все еще была в опасности.

Холод.

Холод пронизывал меня до кости, а я дышала на свои руки, чувствуя, что это на секунду, на доли секунды согревает пальцы.

На руке была рана. Она болела. И я прижала ее к губам, как вдруг увидела вспышку голубоватого света перед глазами. И тут же почувствовала боль внутри. Словно я забрала эту боль из раны.

О, лучше бы я этого не делала. У меня закружилась голова, но…

…боль прошла. Остался только вкус крови на губах. Я потрогала место раны, с удивлением обнаружив, что она затянулась, словно ей уже несколько дней.

Постепенно боль внутри прошла, а я смогла вздохнуть с облегчением. Как интересно! Впервые вижу такое, хотя… Нет! Не впервые!

Странно… «Мама, поцелуй вавку!» – слышала я свой голос.

Я знала, что в маминых поцелуях крылась магия. Стоило ей поцеловать больную коленку, как она тут же переставала болеть. Или я так думала. Но как объяснить вот это?

Глава 9

Время тянулось долго, а я думала о том, что вряд ли меня отсюда достанут живой? Тогда к чему все эти попытки спастись? Может, это только попытка продлить агонию?

Я чувствовала, как секунды растянулись в вечность. Ледяную вечность… Я считала удары сердца. Один… два… три… На потом перестала. Потому что поняла: если я доживу до тысячи, никто не придёт. А если умру на девяносто девятом – никто не заметит.

Я чувствовала, что ноги почти ничего не чувствуют. Настолько они замёрзли.

Холод уже не просто пронизывал – он въедался в кости, как ржавчина в железо. Каждый выдох оставлял на губах корку льда, будто дыхание моё тоже замерзало, отказываясь служить мне.

Кожа на ногах горела от укусов, но вскоре даже боль исчезла – заменилась тупым покалыванием, будто там уже не было меня, а только плоть, которую грызли чужие зубы.

«Смерть от переохлаждения – одна из распространённых причин гибели заблудившихся в лесу! Даже летом!» – слышала я отголоски памяти.

Лекция в мединституте, в котором я так и не доучилась из-за банальной нехватки денег. Недоврач, но медсестра.

Я вспомнила Лину Викторовну. Врача. Тупая, как пробка. Вечно с улыбочкой, вечно сюсюкающаяся, вечно милая. Одна рука что-то выписывает, вторая гуглит симптомы и назначения. Её телефон лежит в ящике стола, чтобы пациент не видел.

Меня передергивало от омерзения, зависти и раздражения.

Меня брала такая обида. Ведь у неё хватило денег доучиться. Ещё бы, её отец – какая-то важная шишка в медицине.

Несправедливость окружала меня всегда.

Она доучилась. А я – нет. И теперь я умру здесь, в грязи, с кровавой коростой в волосах, а она будет щёлкать ручкой по истории болезни, не зная, что где-то во тьме кто-то умирал, цепляясь за её лицо, как за призрак нормальной жизни.

Мне было легче от воспоминаний. Казалось, что они пахнут очередной кружкой наскоро заваренного кофе, лекарствами, которые мне сейчас нужны, теплом батарей, санитарным листком с отметками о температурном режиме, графиками уборки, хлоркой, въевшейся в коридор, гулким эхом шагов, громыханием ведра с надписью «Полы».

Казалось, я снова там, дома, в безопасности.

Мне вдруг жутко захотелось спать. Прямо отрубало, словно под конец рабочей смены. Я трясла головой, понимая, что как только усну, умру.

Я боролась как могла, пела себе песенки тихо-тихо, вспоминала лучшие моменты жизни. Один раз я испугалась, понимая, что сплю. Мозг испугался, что я тут же проснулась и открыла глаза.

Несколько минут я посидела на адреналине, а потом меня снова стало неумолимо клонить в сон.

Мне показалось, что рядом сидит покойная мама. Она гладит меня по голове и говорит: «Спи, моя хорошая… Всё прошло». Я почти поверила.

Всё. Это конец.

Это была последняя мысль, которую я захотела запомнить.

Остальное – уже не моё.