Кристина Янг – Пока не найду (страница 57)

— Спасибо. Очень красиво.

— Для тебя все самое лучшее. Вечером отметим.

Я улыбаюсь в ответ. Джексон оставляет поцелуй на моем плече и даже сквозь шелковую ткань халата я ощущаю жар его губ на своей коже. Ожог.

Дверь закрывается, и я остаюсь одна в спальне. Воздуха словно становится больше, и я чувствую свободу.

Я вслепую нахожу застёжку ожерелья и снимаю его со своей шеи. Открываю ящик стола, где хранятся многочисленные дорогостоящие украшения и оставляю среди них ныне подаренный Джексоном, засунув обратно в коробку. Этот ящик с украшениями стоит больше двухсот миллионов евро. Мои догадки даже не подлежат сомнению. Стоит мне надеть какое-либо украшение из этого ящика, то сразу ощущаю его тяжесть. Джексону нравится роскошь, и он делает роскошной меня. Личная кукла, которую хочется держать в красивой обёртке, дабы скрыть недостатки, внесённые временем.

Светлая сторона жизни помогает справляться с испытаниями. И хорошо, если эта сторона жизни имеет силу больше, чем тёмная, где человек только страдает.

Какая она, моя светлая сторона? Я должна смотреть в настоящем. Она должна быть рядом с Джексоном. Она просто должна быть. Я так роскошно живу, что даже не должна знать про какую-то тёмную болезненную сторону.

Внутренний голос подсказывает, что я могу найти ответ в своей прошлой жизни. В настоящем нет светлой стороны. Я не могу обманывать саму себя. Это слишком тяжело. Обманывать себя и жить иллюзиями, которые способна вырисовывать психика, дабы защититься, я не хочу.

Что-то внутри меня подсказывает, что это не моя жизнь. Я смотрю на себя через зеркало, сосредоточившись на себе, на своих мыслях и на голосе, что я обязана все изменить, а не мириться с тем, что я не помню своей прошлой жизни. Голос мне подсказывает, что я не должна принимать и выстраивать из маленьких кирпичиков новую, чужую для меня жизнь.

Я упускаю что-то важное. Но мысли путаются. Они напоминают мне огромную паутину без начала и конца. Пытаясь что-то вспомнить, я натыкаюсь на эту паутину и кричу, энергично отмахиваясь от нее, потому что душу охватывает паника. Из этого растет леденящий все естество страх. Я просто боюсь вспоминать, боюсь идти в эту непроглядную тьму, которая застряла в моей голове. Новая разновидность фобии.

Я прячу лицо в своих ладонях, больше не в силах ковыряться в своей пустой голове. Потираю глаза, отгоняя напряжение. Несколько дней назад я заставляла себя начать новую жизнь и наплевать на прошлую, в которой наверняка нет ничего важного, как сегодня снова тянусь в этот мрак, где сплошная неизвестность. Мне противопоказано оставаться одной. Прогулка в одиночестве плохо повлияла на мое состояние.

Сидя в парке на скамье, я наблюдала за людьми. Они радовались жизни. Они просто чувствовали себя беззаботными. Я хотела представить себя на их месте, но у меня не получалось. Будто мне запрещено быть громко смеющейся и разговорчивой. Будто я не запрограммирована на это. Не запрограммирована жить счастливо.

Тогда я снова начала представлять себя в прошлом. Фантазировать свой образ. Создавала себя, словно героя какой-то книги. И только в этом случае у меня получилось придумать себе счастливую жизнь.

В этот день я снова потянулась к своему прошлому, заново посчитав, что все-таки там застыло что-то важное, что поможет мне жить нормально.

А может моим скачкам виной мой поставленный диагноз? По словам психотерапевта я ощущаю у себя качества и функции двух личностей: двойственные мысли, чувства, действия. Ощущаю внутренние изменения чувств, у меня неуправляемость мыслей. Возникающие переживания и идеи кажутся больным непохожими на прежние, никогда ранее не испытываемыми. Иногда появляется утрата чувств, исчезает ощущение радости, горя, печали.

Может я просто больна психически и не стоит искать чего-то иного? Каких-то запредельных идей, будто вспомнив я свое прошлое, все изменится.

Я резким движением рук все сметаю со стола на пол. В спальне возникает противный шум падающих предметов. Я кричу, схватившись за голову. Падаю с пуфика на колени, продолжая кричать. Кричу, разрывая связки. Кричу до хрипоты. Кричу, пока воздух в легких не заканчивается. Затем начинаю рыдать, падая на пол всем телом, свернувшись на холодном паркете калачиком.

Я медленно умираю внутри. Разлагаюсь на молекулы, которые не способны воссоединиться заново. Я напоминаю себе неправильную мозаику, детали которой не подходят друг другу. Они взяты из разных коробочек. Цельная красивая картина не получается, как бы я не старалась. Но он все равно твердит мне на ухо: «Старайся, ты идешь в правильном направлении».

Я закрыла ладонями уши, словно так могла заглушить его голос. Но он звучит в моей голове, поселился в моих мозгах, а этим серым веществом я даже не способна управлять как полноправная хозяйка.

Тело подрагивало в судорогах, я перестала чувствовать его. Лежала без движений, ощущая, как тихо скатываются по моим щекам горячие слезы. Лишь смогла проговорить своим дрожащим голосом:

— Я сойду с ума.

Лучше бы я не выжила в той аварии. Такая жизнь для меня мучительна.

Если бы не Анна, вошедшая в спальню с доктором, не знаю, сколько бы еще так пролежала на полу, желая умереть.

Они уложили меня на постель. Перед своим расплывчатым взором я видела Анну, которая ухаживала за мной и заботливо укрывала одеялом мое продрогшее тело. Я наблюдала за тем, как доктор вытаскивает из своего чемодана шприц, а после болезненные ощущения, после которых немеет моя рука, а иногда и одна половина тела.

— Сейчас будет лучше, — слышу я голос доктора словно из-под воды.

Без каких-либо мыслей и ощущений я пролежала несколько часов. Все это время рядом со мной сидел мой лечащий врач и наблюдал за моим состоянием. Видимо, он понял, что я прихожу в себя, когда начала шевелиться и ко мне вернулся здоровый цвет кожи.

— Госпожа Райт, теперь Вы понимаете, для чего необходимо колоть препарат каждую неделю? Без него Вы становитесь неуправляемой. Вы можете навредить себе, потому что мозг перестает функционировать. Вы перестаете воспринимать реальность.

— Вы устроили это с моим мужем, чтобы я наконец убедилась в том, что без этого препарата мне не выжить? — хрипло проговорила я свои умозаключения.

Доктор тяжело вздыхает, снимает свои очки и массажирует переносицу. Спустя несколько секунд молчания он снова смотрит на меня.

— Вам придется смириться с тем, что Вы отныне зависимы от этого препарата.

Я елейно усмехаюсь.

— Мне уже кажется, что он создан лично для меня. Только я его экспериментирую? Мой личный наркотик?

— Ошибаетесь. Люди экспериментировали его еще до Вас.

Я вскидываю брови и смотрю на доктора.

— То есть Вы не отрицаете, что Ваша лаборатория проводит опыты на людях?

Он прочищает горло, опускает глаза и снова цепляет очки на нос.

— Все в рамках закона, госпожа Райт. Отдыхайте, — устало отвечает он и встает со стула.

— У меня к Вам просьба.

— Слушаю.

— Не говорите моему мужу, что у меня был приступ.

Доктор молча смотрел на меня и что-то обдумывал. Вероятно, моя просьба оказалась для него непосильной ношей, ведь он отчитывается перед Джексоном как дрессированный пес — рассказывает каждую мелочь, каждое изменение в моем поведении.

— Хорошо, не буду.

Хочется верить, что он не врет мне. Его обещание настолько пустое для меня, что я еле нахожу в себе веру в него.

Он покидает спальню, и я выдыхаю. Смотрю на потолок и прислушиваюсь к себе. Спокойствие, словно меня накачали тонной успокоительного. Я бы сказала безразличие. Что будет, что я имею сейчас, что было в прошлом — мне глубоко плевать.

Что за жидкость наполняет мой организм? Она делает из меня не разумную, бесчувственную, апатичную и вялую особь, которая сгодится лишь для того, чтобы греть собой матрас кровати и пялиться на потолок.

Что если Джексон этого и добивается? Сделать из меня индифферентный организм.

Пять лет назад.

— Проходи, милая.

Джексон придерживает входную массивную дверь громадного особняка, чтобы я смогла войти. Сразу в огромном холле меня окружило роскошное убранство этого места. Стоило мне поднять голову и увидеть высокие потолки, как сразу моя голова закружилась.

Я стянула с головы голубой платок, продолжая рассматривать убранство вокруг. Мне казалось, я попала во дворец. Гладкая, белая, скользкая плитка под ногами настолько сияет чистотой, что появилось желание снять обувь. Картины по обе стороны от двери окантованы золотой рамой, изображают женщин из восемнадцатого века. Посреди стены, что слева от двери, висит трехметровое зеркало, которое отображает дверь напротив, ведущая, насколько я поняла, в гостиную. Среди холла огромная лестница с золотыми перилами, а две белые колонны с двух сторон акцентируют на ней внимание.

Я вздрогнула, когда Джексон коснулся моих плеч, помогая снять шубу. Ко дню выписки из клиники он привез мне одежду и судя по внешнему виду и качеству товара, денег на нее он не пожалел.

Я чувствовала себя скованной, когда осматривала роскошное убранство вокруг себя. Ощущала себя не в своей тарелке. Вроде как я должна была почувствовать себя комфортно, потому что это мой дом, в котором я проживала с Джексоном до аварии. Должны были всплыть в памяти хотя бы какие-то моменты из прошлого, ведь каждый предмет в этом доме говорит о моем прошлом. Я касалась здесь всего, в каждой комнате ступала моя нога. Это мой дом.