Кристина Выборнова – Перламутровая пуговка (страница 1)
Кристина Выборнова
Перламутровая пуговка
Будильник на фитнес-браслете неприятно завибрировал, прервав мне какой-то путаный сон. Еще не меньше минуты я пытался спросонья попасть по нужному месту крошечного экранчика, пока мне это наконец не удалось. Раньше я использовал мобильник, который не только вибрировал, но и играл максимально противную мелодию, но теперь мне было жалко каждое утро пытать такой штукой Ксюшу, да и надо же было как-то пустить в дело пресловутый фитнес-браслет — она мне его и подарила. Нужен он мне был, кроме будильника, как собаке пятая нога: я носил механические часы с компасом и кучей других приблуд, которые не нуждались в зарядке, но и сразу выбросить бестолковый подарок не решался, понимая, что Ксюша сильно огорчится. Теперь фитнес-браслет, который я пристроил вторым слоем под основными часами, работал будильником и иногда по вечерам пугал меня количеством пройденных шагов, которых редко бывало меньше 20000.
Ксюша, кстати, от наших с браслетом мытарств не проснулась: ей-то при ее работе можно было спать до победного конца, что она и делала, нежно прижимая к себе некоего неопознанного розового игрушечного зверя, которого притащила из своей квартиры. За окном была почти ночь — сейчас, по зимнему времени, не поймешь, засветло ты встал или затемно — и бодрости это не прибавляло. Чисто на чувстве долга я вытащил себя из кровати, переступил через спящего бревном Тобика, которому тоже никуда было не надо, и, прикрыв дверь в маленькую комнату, где покоилось мое сонное царство, поволокся ставить чайник и совершать, как выражались наши прошаренные девицы в отделе, «утренние ритуалы».
Моя физиономия в зеркале ванной действительно смотрелась так, будто я был жертвой какого-то ритуала: возможно, некромантского. Без особой надежды я плеснул на себя водой, почистил зубы, причесался и стал вместо растрепанного покойника походить на покойника нарядного. Ладно, слава богу, мне не на сцене выступать, а в нашей работе чем более пугающе выглядишь, тем лучше…
Вернувшись в комнату, я наскоро принялся проделывать утреннюю разминку и обнаружил, прямой шпагат опять перестал доходить до пола, если садиться с левой ноги, — вот зараза! Вспомнив, как нас мучили педагоги в цирковой школе, я уперся себе в поясницу ладонями, сильно выгибаясь назад, и от этого паршивая задняя нога, наконец, просела куда надо под мой тихий матерный аккомпанемент, потому что это было все-таки больно. Но встать на ноги потом удалось нормально — значит, связки целы. Это хорошо, а то мне же еще сегодня с нашими ОФП и борьбой заниматься…
Домучив растяжку, я прошел на кухню и принялся наскоро пить чай, рассеянно водя глазами по царской россыпи продуктов на столе, которой бы позавидовал средний голландский натюрморт. С появлением Ксюши у меня дома исчезла проблема «что бы съесть, если в холодильнике осталось одно яблоко» и появилась проблема «что бы выбрать из семи блюд», а также проблема «угадай, что протухло и откуда оно воняет». Решать последний вопрос здорово помогал Тобик, потому что я со своим ущербным обонянием, испорченным еще в юности, чувствовал запах тухлой еды только тогда, когда он по силе приближался к покойницкому. Собака же всякую тухлятину обожала, поэтому сразу же раскапывала, только очень огорчалась, когда отбирали…
Сейчас из имеющегося натюрморта я выбрал несколько несладких на вид крекеров и рассеянно их сжевал, глядя в окно, за которым не светлело. На работе тоже ничего особо не озаряло трудовой путь. Пока я разминался, мне пришло сообщение от Женька, что нас вызывают в какой-то частный дом, где в подвале обнаружился труп давно пропавшей и весьма высокопоставленной бабы по фамилии Лабутина. Частный дом и конец февраля — это сто процентов означало, что будем месить грязь всем собой, так что я выбрал самые темные джинсы и набросил вместо пальто кожаную куртку.
Пристегнув кобуру, я нежданно-негаданно обнаружил в ней РШ-12, ту еще лошадь весом два кило, с которой только по подвалам и лазать. На хер я его вообще вчера таскал — а, показать подчиненным, как стрелять из тяжелого штурмового оружия… В общем, пришлось идти в маленькую комнату и лезть в шкаф, где у меня был оружейный сейф, затерявшийся в Ксюшиных шмотках. Пока я, стряхивая с головы какие-то платья и юбки, скрипел дверцей и нашаривал вместо «слонобоя» более удобный «глок», Ксюша, конечно, проснулась и приподнялась в кровати.
- Ты чего? Что-то случилось?
- Нет, просто на работу ухожу. Спи, еще рано.
- Угу, - она упала обратно в подушки. Я, сунув найденный «глок» в кобуру, подошел и, наклонившись, погладил ее по теплой щеке:
- Я буду часов в семь. Сегодня ничего такого не ожидается, если форс-мажора не будет, конечно.
- Что на ужин приготовить? — пробормотала она озабоченно. Я вспомнил голландский натюрморт в кухне, который содержал, кажется, все известные блюда, и предположил:
- Уж даже и не знаю… консомэ?
- А что это? — Ксюша приоткрыла глаза. Я рассмеялся:
- Просто красиво звучит. Но по-моему, говяжий бульон. А готовить ничего не надо, мы и то, что есть, неделю жрать будем.
- Ладно, тогда я буду работать. Мне надо сочинить гимн города в Тульской области… забыла название.
- И мне тоже надо будет кое-что посочинять при составлении протокола, как пить дать… Ладно, извини, что разбудил. Спи дальше, а я побёг.
Я снова погладил ее, только уже по волосам, слегка задев неизвестного розового зверя, снова переступил через Тобика, который, зараза, даже не проснулся, и двинулся из теплого уюта, созданного Ксюшей, в холодрыгу и жесть, которая творилась на улице.
Ехать в нужное место пришлось, конечно же, на перекладных: в девять утра Московские дороги были привычно скованы пробками в 10 баллов. Догребя по слякоти до вокзала, я дождался электрички, серой и занюханной, как мое настроение сегодня, и влез внутрь.
Народу было довольно мало, потому что ехал я впротивоход. Устроившись у окна, я собрался было подремать или почитать, но уже на второй остановке по вагонам зачастили громкие ходильцы, предлагающие купить разную нужную и ненужную фигню типа магнитиков на холодильник, фартуков, носков и наборов маленьких садовых инструментов. Из всех продавцов мне больше всего понравился продавец магнитиков, тощенький паренек, который был глухонемым, поэтому не орал как потерпевший на весь вагон. Я дал ему 50 рублей бумажкой, которые завалялись в кармане, и показал на жестовом языке, что магнитика мне не надо. Паренек показал «спасибо» и ушел, а вместо него зашел человек-оркестр с гармошкой, бубном на локте и подвешенной сбоку дудкой. Играл он «Ой, цветет калина» и делал это неплохо для человека, который исполняет музыку на весу, но очень плохо для девяти тридцати утра, когда каждый громкий звук впивается в мозг. Так что когда он наигрался и начал продвигаться по вагону в надежде на мзду (которой ему не давали, потому что остальным пассажирам тоже хотелось спать), я дернул его за ремень гармошки и посоветовал:
- Ты такое громкое лучше вечером играй, людям и без тебя нехорошо: рабочий день впереди. А сейчас какую-нибудь колыбельную на гитаре изобразил бы.
- Я не умею на гитаре, - удивил меня мультиинструменталист и печально звякнул бубном. Он был тоже молодым, не старше глухонемого. — Я на народника учился в Маймонида.
- Да ты что? Моя невеста там же училась, только на композиторском. Слушай, освой ты гитару хоть как-то, у тебя же высшее образование. Я и то умею на ней играть тремя аккордами.
- Тремя я тоже умею, а вот чтобы хорошо получилось…
- Для ходьбы по вагонам это очень даже хорошо. Ну, блин, не знаю, попробуй еще калимбу освой какую-нибудь. Она более народный инструмент.
- А правда, можно и калимбу, - музыкант оживился. — Спасибо! Я побежал, а то у меня тут пересадка.
- Не за что. Будь здоров.
Я откинулся на сиденье и, наконец, задремал, сквозь сон слушая названия станций. Выходить мне надо было на «платформе какой-то там километр», и электричка доперлась до нее только через полчаса. Я вывалился из ее теплого нутра в сырость, холод и пустоту. Вокруг были серые заснеженные поля под серым небом и такой же заснеженный лес, а на самой платформе присутствовали только лестницы-переходы, ларек со всем на свете от чая до рюкзаков и знакомый мне бомж по имени Евгений, который дремал на картонке с подветренной стороны ларька. Выглядел он плоховато, хотя и не кардинально хуже меня, жившего, между прочим, в квартире. Все же я наклонился и потыкал его в вонючее плечо:
- Э! Привет. Ты чего тут валяешься на холоде?
- О, здрасьте! — бомж Евгений приоткрыл красный глаз и им узнал меня. — Да я тут в деревню к корешу ездил, немножко мы с ним это… того за встречу, а потом я спать пошел сюда...
- Напился и поперся спать на улицу? У тебя еще не все пальцы отвалились от обморожения?
- Да ничего, товарищ майор, всего ведь градуса два, небольшой минус…
- Ты ходил в приют-то? Я же тебе давал бумажку. Опять посеял?
- Не-не, я сходил! Мне и чайку дали, и покормили, и подстригли! — он кокетливо потрогал слипшиеся космы черными пальцами. — Документы обещали восстановить!
- Ну и?
- Да я хотел, но потом у меня дел всяких было много… Замотался… - бомж Евгений говорил с такой интонацией, будто, как и я, работал пять-шесть дней в неделю, а не валялся по всем вокзалам по очереди. — Но потом еще схожу, честное слово!