Кристина Вуд – Катарина (страница 15)

Стоит отметить и то, скольким полезностям нас научила Генриетта. И белье пастельное грамотно крахмалить, и разглаживать его новым для нас электрическим утюгом (гладить с ним было одно удовольствие), и даже рубашки с платьями крахмалить; и одежду из разнообразной ткани штопать аккуратно и, что примечательно, разными способами; и шторки подвязывать в пышные элегантные банты; и цветочки красивые высаживать перед домом, и за чистотой и порядком следить ежедневно. Познакомились мы в усадьбе еще с одним странным и новым для нас приспособлением – пылесосом. Это была необычная машина с длинным хоботом как у слона и гудящим мотором как у автомобиля, которая собирала всю пыль, волосы и крошки с ковров! Впервые опробовав его, мы с девочками каждый раз чуть ли не дрались, чтобы пропылесосить все ковры в доме. По началу это было весьма необычно, увлекательно и даже удивительно, но не зря говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Хозяйка обмолвилась, что пользоваться они таким приспособлением начали еще с 1936 года, практически сразу же после того, как их пустили в производство в Германии.

Думаю, не только я, но и девчонки на примере нашей фрау убедились, насколько немки были хозяйственны, экономны и весьма практичны в быту.

Но не смотря на внешнюю идеальную картинку нашего быта, я была благодарна фрау Шульц за хоть и немногочисленные, но все-таки свободные прогулки по городу с ее сыном. Они были той кроткой частичкой свежего воздуха в жизни, которая последние несколько месяцев напоминала беспросветную холодную ночь.

Во время прогулок по Эрдингу никому из немцев не было до меня дела: я благополучно слилась в общем потоке дам со шляпками и элегантными платьями и мужчин в строгих деловых костюмах. Через парочку недель после моего назначения, фрау Шульц привезла из ателье три элегантных платья бордового, изумрудного и черного цветов, парочку миниатюрных шляпок им под стать, одну пару закрытых туфель на невысоком каблуке (благодаря которым я заработала кровавые мозоли), увесистое серое пальто на прохладную погоду и небольшую тканевую сумочку для достоверности. Раза с третьего я научилась правильно собирать волосы в изящный и аккуратный пучок: высокий для парадных выходов и низкий для повседневных. А также завивать волосы горячими щипцами, которые я могла одолжить в любой момент и у Амалии, и у Генриетты.

Первые разы мне было ужасно жутко выходить в люди в подобном одеянии. Казалось, каждый немец будет читать мои мысли и пытаться разглядеть унизительную нашивку «OST». А вальяжно расхаживающие конвои немногочисленной полиции будут бросать подозрительные взгляды и требовать показать документы, которых у меня не было. Но ничего подобного не возникало, что в первый, что в последующие разы.

На каждой послеобеденной прогулке с Áртуром, я скрупулезно считывала все указатели на немецком языке, изучала улицы, куда они вели и где находился тот или иной населенный пункт. Я не знала в какой стороне находится прачечная, куда увезли Аню, но хотя бы примерно понимала, как и на чем добраться до Мюнхена, и в каком направлении он находился. Пока мальчик молчаливо наблюдал за местными ребятами, я внимательно вслушивалась в разговоры прохожих, о чем они беседовали в пекарнях, в придорожных магазинчиках, что спрашивали у полиции. Была важна каждая зацепка, я не желала упустить ни одну деталь, которая могла оказаться решающей. Таким образом, я подтягивала свой немецкий, ведь без элементарных знаний языка я бы не смогла сдвинуться с мертвой точки. Но, к моему дикому сожалению, ни один немец в разговоре не упоминал ни остарбайтеров, ни каких-либо других военнопленных. Единственный раз одна женщина в очереди в пекарню поделилась с подругой новостью о новой партии пленных французов. Она упомянула, что их рассредоточат по всей Баварии, но ничего конкретного так и не сказала.

Я уже примерно понимала к кому из местных торговцев в случае чего прибегу за помощью, а кого стоило избегать за версту из-за нацистских настроений и более близкого общения с полицией. Обыкновенные офицеры полиции патрулировали улицы в темно-зеленой форме и без отталкивающих рун в виде двух букв «SS» на петлицах. Но все же имели нечто схожее с Мюллером – на рукаве кителя у них был все тот же черный манжет с двумя молниями и вышитой серебристой надписью «SS Polizei-Division».

Однажды во время третьей по счету прогулки по Эрдингу (кажется, это был сентябрь 1942), я по привычке разглядывала близлежащие старинные домики, завораживающие своей красотой, и одновременно считывала каждый указатель. Артур по обычаю держал меня за руку и перешагивал через каждую трещину на асфальте. Если вдруг он случайным образом наступал на небольшое расстояние между брусчаткой, то возвращался обратно на угол улицы и начинал все сначала. Так могло продолжаться два, три, а то и пять раз, и наша прогулка могла состоять только из подобных его своеобразных действий. Но тогда я еще не обращала внимания на звоночки в столь странном поведении мальчика.

Наконец, когда мы спустя целую вечность завернули на следующую улицу, я вдруг замерла на месте, не в силах пошевелиться. Возле входа в небольшое двухэтажное здание с двумя нацистскими флагами, стояли двое мужчин в разных военных формах, окруживших парочку автомобилей. Они курили, смеялись и беззаботно обсуждали очередную новость с фронта. Судя по вполне презентабельным кителям, все они являлись старшими офицерами, а красная повязка со свастикой на левой руке одного из них, подтверждала принадлежность к национал-социалистической партии Германии.

Среди них я практически сразу заметила до жути знакомое лицо. Алекс Мюллер не спеша потягивал сигарету, зажав ее между указательным и средним пальцами, и слушал рассказ товарища напротив. Я замедлила шаг, а затем и вовсе замерла на углу улицы, но Артур тут же потянул меня вперед, увидав друга семьи.

– Алекс! – закричал мальчик, чем опешил окружающих Мюллера мужчин. Они недоуменно оглянулись, и Артур тут же заключил офицера в дружеские объятия.

По телу пробежали мурашки, а спину обдало неприятным холодком.

– Юнгер манн, – ответил Алекс, тут же выбросив сигарету в ближайшую урну, и по-братски потрепал мальчика по волосам. Мне даже показалось, что он улыбнулся, но через мгновение, когда я уловила его обаятельную белозубую улыбку, уже ни капельки не сомневалась. – Как твои дела?

– Хорошо! Мы с Китти гуляем, не хочешь к нам присоединиться? – воскликнул Артур, заглядывая офицеру в глаза.

Я нервно сглотнула, когда мальчик указал рукой в мою сторону, и все окружающие их мужчины с красными повязками, как по команде с интересом оглянулись. Было глупо продолжать стоять посреди улицы как вкопанная, еще больше вызывая подозрения у немцев. Поэтому я собрала силы в кулак, выпрямила спину, как истинная немка, и подошла к Артуру и Мюллеру, неловко стискивая миниатюрную сумочку в обеих руках. Влажные пальцы нервно теребили ручку дамской сумки, пока я терпела унизительные и оценивающие мужские взгляды со стороны. Не знаю каким образом, но мне удалось скрыть от них дрожащие от страха руки.

Я боялась не их, а того, кто стоял напротив и знал о моем истинном положении в той стране. Положении пленного, положении раба Третьего рейха. Но Мюллер продолжал молча и сосредоточенно рассматривать мой новый внешний вид с головы до ног. Его синие, до жути глубокие глаза скользили по моим рукам, аккуратно уложенным волосам и тонкой талии, подчеркнутой легким светло-голубым платьем в белый горошек, оно едва прикрывало колени и практически полностью обнажало худощавые руки из-за знойной жары.

Щеки молниеносно вспыхнули, и я вдруг перестала дышать то ли от страха, то ли от неловкости и смущения, а мочки ушей загорелись предательским ярким пламенем. Его же лицо не выдавало ничего, что могло бы очернить его репутацию. Все тот же высокий лоб, впалые щеки, суженный подбородок. Но в тот момент мне казалось, что его хищный взгляд скользил по мне долго, чертовски долго.

Все, о чем я молилась тогда, чтобы Мюллер не вздумал соглашаться на совместную прогулку. Иначе я сошла бы с ума, сгорела от стыда и умерла бы от страха, находясь с ним в такой непосредственной близости. Страшно было представить, что со мной было бы, если бы он вдруг наказал меня за непослушание, ведь покидать рабочее место без полиции остарбайтерам было категорически запрещено. И уж тем более разгуливать на улицах без опознавательной и унизительной нашивки.

– Гутен таг, гер Мюллер, – изрекла я тоненьким зажатым голосом, когда его откровенное разглядывание начало, мягко говоря, смущать не на шутку.

– Добрый день… – спустя целую вечность произнес офицер. Он сделал небольшую паузу и неловко прокашлялся в кулак, – …фройляйн Штольц.

– Мюллер настоящий засранец, раз скрывал от нас столь чудесный цветок, – галантно произнес незнакомый мужчина в черном кителе с ярко-красной повязкой на левой руке. От его вкрадчивого голоса по спине пробежал неприятный холодок. Он вежливо поклонился и приподнял черную офицерскую фуражку, на которой был изображен пугающий человеческий череп. — Штандартенфюрер Кристоф Нойманн к вашим услугам.

Мужчина был худощавого телосложения, роста среднего, выше меня на пол головы. Лицо его было не отталкивающей наружности, но и не особо приятное: острые черты, прямой и ровный нос, глубоко посаженные глаза, впалые щеки и тонкие бледные губы. Одет он был в черный китель из легкой летней ткани, на погонах красовались две серебряные звезды, а на обоих петлицах вместо привычных рун были вышиты одинарные серебристые дубовые листья. Под кителем находилась белоснежная рубашка с черным галстуком. На поясе черный кожаный ремень с серебристой пряжкой, на которой был изображен имперский орел со свастикой – герб нацисткой Германии. Он же был вышит и на правом предплечье кителя.