Кристина Тэ – Там чудеса (страница 6)
Фира глянула на него исподлобья, с трудом сдерживая улыбку, и снова на дорогу уставилась. Хорош, зараза. Не так красив, как Руслан – тот напоминал дикого кота, мощного и крепкого, но гибкого и проворного, а Третьяк, скорее, медведя после спячки. Такой же огромный, взъерошенный, бурый и темноглазый. Но не было в этой тьме ни капли зла, лишь льющееся через край веселье.
– Плясать пойду, – наконец отозвалась Фира и все же уцепилась за подставленный локоть.
И пусть зыркает на нее разобиженная Оляна, что всю дорогу вокруг Третьяка скакала. Пусть хмурится Руслан – когда он при ней не хмурился? – и задумчиво кусает губу Людмила. Пусть смотрят все, пока глаза не выпадут.
И хоть не замирает сладко сердце, которому Третьяк не мил иначе, чем приятный знакомый, сплясать с ним все равно не грех.
Потому что скоро Фире уходить, а пока… ей хотелось праздника и тепла.
Фира не раз слышала, как дружинники жаловались на холод в гриднице даже в разгар лета, но нынче здесь точно никто не мерз. Пламя в необъятном очаге стерегли и беспрестанно подкармливали, не давали ему ни на вздох прикорнуть на углях, да и вдоль стен запалили столько огней, что хватило бы обогреть весь Яргород. Приволоченные из-за стены скоморохи голосили, похабничали и били в бубны, народ плясал, и от кожи людской тоже веяло жаром. Вечер выдался плотным, душным, и, когда распахивались двери, чтобы внесли с улицы очередного запеченного порося или птицу, каждый из гостей поворачивал голову в надежде на освежающий ветерок, но оставался ни с чем.
Фире казалось, что и сами они здесь, как пироги в божьей печи, скоро запекутся до румяной корочки. Даже досада взяла, что сменила легкую белую рубаху да сарафан, в которых на капище ходила, на платье. Пусть нарядное, под стать случаю, зеленое с шитьем голубым, отчего и волосы ее, и веснушки смотрелись чуть благороднее, но такое тяжкое, что хоть вой. Шея взмокла, коса, казалось, пропиталась влагой насквозь и к земле тянула, а короткие волоски у висков и вовсе закурчавились. И где другие спасались медом и пивом из погребов – челядь только успевала носиться туда-обратно, – Фира стоически терпела.
Не с руки ей было хмелеть.
Немного бодрил вид великого князя, жены его и старшего сына: тем и вовсе пришлось корзно[10] накинуть, богатое, черно-солнечное, с опушками меховыми, а погляди ж, не раскраснелись, не покрылись испариной, сидели во главе стола поперечного что ледяные истуканы. Жених с невестой тоже будто не замечали плещущего вокруг жара: оба переоделись – опять в красное, но на сей раз с золотом, – Людмила прилюдно волосы Руслану лентой своей стянула, а он на ее чело венок возложил, прямо поверх обруча свадебного. Вроде как отдарился за тот, что на ладных гуляньях от нее получил.
Оба улыбались, переглядывались и, похоже, пальцы под столом сплетали, мгновения считая до того, как уйти можно будет. И Фира знала, что лишь она одна этот миг оттягивает: Людмила попросила ее спеть и явно с места не двинется – с ее-то упрямством, – пока не получит желаемое.
Петь не хотелось, играть – тем более.
Гусли оттягивали руки, будто каменные, а пальцы дрожали так, что струны того и гляди без щипков зазвенят. Нет, Фира с радостью оттарабанила бы частушку или еще что веселое, незамысловатое – тут уже что только не горланили, народ, поди, и слушать перестал, – но Людмила требовала песню непростую, особенную.
Привезенную из Луара. Украденную маленькой Фирой у деханского бродяги.
Она не стремилась ее запомнить, но строки сами собой оседали в голове и сердце.
Пока она ерзала на стылом камне у берега и слушала хриплый, просоленный морем и изрезанный ветрами мужской голос. Пока бежала домой по склону, надеясь успеть до того, как отец с отрядом минует мост, – горн тогда уже протрубил три раза. Пока розги рассекали спину и бедра, потому что Фира все же опоздала и была наказана за побег. И пока она томилась в темноте и холоде, не в силах приподняться с мокрого пола…
Песня звучала в лязге железного замка. В шипении затушенного факела. В тихом
Кап-кап-кап…
Слово за словом.
Фира ненавидела эту песню, но, влюбившись в гусли, отчего-то первым делом начала наигрывать именно ее. А потом, себе на горе, поведала Людмиле, что значат эти округлые, гортанные звуки: деханскую речь та слышала впервые.
– Я так и знала, что это история великой любви! – вздохнула княжна. – Гудьба такая… трагичная, но полная надежды.
Фира только головой покачала:
– Лекарю пора проверить твои уши. Где ты там нашла любовь и надежду?
Ей самой в каждом изгибе песни слышались лишь болезнь души и разума, ярость и, возможно, немного страсти – никак не любви.
– Ты просто черства, как прошлогодний хлеб! – Людмила рассмеялась и, покружив по горнице, рухнула на скамью. – Пообещай одно: когда полюблю вот так же, ты споешь эту песню на пиру.
– Эдакую боль да на свадьбе выливать? Решат, что зла тебе желаю.
– Да кто там что поймет? Деханцев в наших краях отродясь не бывало, а может, все и вовсе решат, что ты на луарском лопочешь. Так что обещай!
И Фира сдалась, а теперь молилась и Творцу, и всем здешним идолам, чтобы остальные и впрямь не разбирали чужой речи и услыхали лишь что-то непонятное, возможно, «о любви и надежде».
Какая ж глупость…
Маленькую щербатую скамейку меж столами поставил Борька. Он же прикрикнул на скоморохов, чтоб угомонились, а потом вдруг Людмила на ноги поднялась и недовольного Руслана за собой потянула. Тогда-то все и притихли разом.
Верно, ждали слов от молодых, а вместо этого Фира из тени выскользнула, к скамье прошла и уселась. Деревянное крыло гуслей легло на колени – будто целым дубом придавило. И так ей желалось поскорее со всем покончить, что петь Фира начала раньше, чем успела до струн дотянуться, и первая строка, неуверенная, зыбкая, продрожала в гнетущей тишине.