Кристина Тэ – Там чудеса (страница 57)

– Ты… ты… видела? Видела?! Глупая тварь! Что ж тогда ничего не сделала? – Она вдруг подле Финна очутилась, уселась на него верхом и на грудь раскуроченную облокотилась, запястья под подбородком скрестив. – Что ж не подошла к нему и не сказала: о, наставник мой ненаглядный, почто ты мучаешь бедную женщину, почто не снимешь поганый приворот? А он бы тебе ответил, мол, конечно, дорогая ученица, сей же час, сей же миг, только еще разок отведу ее в ложницу, еще разок полюбуюсь, как пляшет она для меня нагишом в лунном свете, еще разок бедра и плечи ее так облапаю, что до холодов следы не сойдут. Еще разок… и еще… и еще…

Фира не могла дышать. Схлопнулись ребра, сдавили нутро, и только тихий хрип вырывался из горла. Она неотрывно смотрела на перекошенный рот Наины, на глаза ее блестящие, но не от слез – от гнева и ненависти, и верила каждому слову, пусть и корчилась душа в муках от этих знаний.

«Наставник не стал бы, – хотелось думать.

Но тут же вспоминались безоговорочная преданность и трепетные взгляды его жены, которые уж точно не могли за сиг подобной яростью обернуться.

Щеки Наины заалели, губы искривились в оскале, и она, ухватив Финна за грудки, подтянула его к себе, нос к носу:

– Ты бы ведь никогда не пресытился. Никогда не отпустил. Хотел досуха меня выпить, до самой последней капельки. Всю радость, всю молодость!

А потом закричала, исступленно, отчаянно, и затрясла его мертвое тело что чучело соломенное, всё сильнее и сильнее, пока не застучал затылок об пол. Снова. И снова. И снова. До хруста.

Фира прикрыла глаза, чувствуя, как срываются с ресниц слезы. И зажала бы уши, чтобы не слышать этот вопль, но руки онемели настолько, будто их вовсе не было.

Наконец Наина умолкла. Поднялась, судя по шороху. Приблизилась.

– Так что ты видела, маленькая ведьма, любовь мою или его подлость? Что все вы видели? – Голос ее сделался низким, грубым, надтреснутым. – Ах, какая у Финна блеклая и скучная женушка. Немудрено, что носу из избы не кажет. На такую и руку поднять незазорно.

– Я… не знала, – выдавила Фира, наконец вскинув на нее взгляд. – Никто не знал.

– Потому что всяк только о своей шкуре печется, верно? – Наина улыбнулась и к плечу голову склонила. – Понимаю, понимаю… И, пожалуй, тоже не стану о других заботиться. Идем, пора прогуляться.

Она щелкнула пальцами, и незримая сила Фиру за шкирку вздернула, подержала в воздухе и медленно опустила на одеревеневшие ноги. Та покачнулась, едва не застонав, когда противная колючая волна от стоп до бедер прокатилась, и выдохнула с облегчением.

– Куда идем?

– Как куда? На людей посмотреть, себя показать. А то ж никто меня настоящую и не видывал, пускай полюбуются. – Наина замерла, словно нежданно что-то вспомнив, к сундуку метнулась, крышку откинула и достала оттуда… волотов дар. – Еще своим сокровищем хочу похвастаться, пусть завидуют. Это особенный меч, знаешь?

«Конечно, знаю. То ведь мы, дураки, его для тебя добыли».

– Да, – ответила Фира вслух. – Он… разрубает любые чары.

– Верно, – протянула Наина, без труда удерживая меч одной рукой на весу, словно он не тяжелее перышка. – Любые. Даже самые гадкие и сильные, вроде приворотов. Идем же скорее!

Не выпуская рукояти, она первой по лестнице вскарабкалась, и только когда скрылся в проеме подол черного сарафана, Фиру потянуло следом. За грудь дернуло, словно там и притаился узел невидимой верви, а руки вдруг вперед перебросило и снова сковало. Неужто чтобы она нос себе ненароком не расквасила?

Из подклети Фира выбиралась едва дыша, но пыль все так же плясала в полосках света, что сквозь ставенные щели сочился, а значит, день еще не миновал. И тьма, из сердца колдуна и костей родившаяся, не накрыла город, не отравила воздух… Так ведь?

– Куда делись тени? – спросила Фира, остановившись посередь кута, пока Наина уже в сенях на дверь, замерев, пялилась и словно не решалась ее открыть.

– Тени? – Она обернулась. – Ах, эти тени… Сейчас увидишь.

И с такой силою пнула створку, что с петель сорвала, а потом прошлась по ней, плашмя рухнувшей, как по мосту и с крыльца сбежала, утягивая за собой Фиру.

Посад… молчал.

Не доносился от ворот гул толпы, не громыхали мастерские, не исходили паром и жаром кузни, не гудело торжище. Собаки и те не лаяли, и вообще ни один зверь дворовой не подавал голоса. Такой звенящей тишины Фира даже в навьем мороке не слыхала и, пока плелась за Наиной по вымершим улочкам, всё надеялась хоть одно лицо увидать, хоть одного человека.

И наконец увидала.

Двоих сразу, по разные стороны дороги раскинувшихся, но в этих иссушенных, облепленных серой ломкой кожей скелетах с трудом можно было узнать людей. Только одежда и выдавала мужчину и женщину.

Фира вскрикнула, вновь забилась в путах, в землю пятками упираясь, но Наина не остановилась и не оглянулась. А через несколько домов и вовсе на добрый аршин воспарила и так и летела дальше по воздуху, не давая натянутой верви ослабнуть.

Куда стремится она, без слов было ясно.

К детинцу, над которым клубилась тьма. К сердцу Яргорода.

– Не правда ль, похорошел град, очистился? – бросила Наина с высоты.

– Эти люди тебе ничего не сделали! – закричала в ответ Фира.

– Мы же договорились уже: если миру плевать на меня, то мне – на мир.

– Так чего ж волочешь меня за собой? – Она снова попыталась вырваться, но только на колени рухнула и еле успела подняться, пока ее не потащили дальше лицом по земле. – Если виновна я в слепоте, так меня и убей, а других не трогай!

– О, ты виновна. Вы все виновны. – Наина рассмеялась и махнула рукой еще на одно иссушенное мертвое тело, на бочке с водой повисшее. – Но, в отличие от этого рупоса, ты мне еще нужна.

– Зачем?

– Да ладно, разве ж плохо мы поболтали в пути, пока княжну разыскивали? Неужто не терпится разорвать эту дружбу?

– Зачем? – повторила Фира громче.

Голос дрожал и срывался, и тошнота уж в горле булькала, норовя выплеснуться.

– Не свои же силы тратить на этот сброд, – наконец ответила Наина и, через плечо короткую улыбку бросив, полетела дальше.

Фира то шла за ней, то бежала и по сторонам старалась боле не смотреть, не бередить душу, а вот внутрь себя заглядывала – чары пыталась призвать, выманить. Крепко их Наина запрятала – ни единой искорки не удавалось почувствовать, – а может, просто уж не осталось никаких чар, все по невидимой верви утекли в чужое тело.

Дорога размывалась из-за набежавших слез, расписные избы и пестрые стяги стали лишь мутными пятнами, а стук сердца в ушах напоминал о том, другом, что в подклети билось, подпитывая тьму, и заглушить его хотелось всё отчаяннее. Но даже он не помешал Фире расслышать жизнь, едва они к стене града днешнего приблизились.

Не бурную и веселую, скорее тихо вскипающую от гнева, но всё же жизнь. Голоса, глухие удары, короткие, резкие выкрики и топот ног.

Закрытые ворота Наина взмахом рук распахнула, и в тот же миг Фира не только ощутила, как что-то вырвали из ее груди, будто дыхание отняли, но и увидела ту самую вервь, что вилась вокруг, опутывая запястья и плечи к бокам прижимая, и вдаль тянулась. Сверкающая золотом, тонкая, что шелковая нить, но такая прочная…

«Если видишь, то можешь и разорвать».

Только веры одной могло оказаться мало…

Почти все укрылись в домах, в палаты княжьи набились, что рыба в бочку, заполонили гридницу да всякую сараюшку. Может, и впрямь верили, будто защитят стены от теней бесплотных, а может, лишь стремились оттянуть неизбежное, ведь видели, что случилось с замешкавшимися.

Как залилась тьма в их глаза, рты и уши, как прошила тела насквозь, и упали наземь уже не люди, но сухие древние останки.

Народ затих, только стучал где-то волхвов бубен, верно, к богам взывая.

Но все ж не опустели улицы детинца, высыпали на них храбры Владимира, верные воины княжичей, да его, Русланова, дружина. Все при мечах да с задранными головами, дабы не позволить боле ни одной тени спуститься в город и жизни людской испить.

Вот только битва предстояла бесконечная.

Крошилась тьма под напором железа, на куски распадалась и развеивалась по ветру, но, похоже, снова возрождалась в вышине, ибо, сколько ни сражались мужи, сколько ни махали клинками, меньше черный вихрь не становился, и отделялись от него все новые и новые тени.

А еще после всякого удара меч словно леденел и кожу жег невыносимым холодом, так что приходилось то и дело менять руку.

Руслан видел, что и другие делают так же; у одного из княжичей, что вместе с отцом за город бились, правая ладонь в какой-то миг и вовсе почернела да перестала слушаться, и он теперь левой справлялся.

Пока справлялся.

Владимира берегли, обступили кругом, не давали меч поднять, на что он гневался и все громче выкрикивал приказы.

– Вы меня еще в тереме заприте, остолопы! – гремел над головами его голос. – Чего они медлят?

Тени и впрямь все больше игрались, дразнили, а ежели спускались, то поодиночке, забавы ради, хотя явно могли единым махом весь град накрыть.

– Ждут, – пробормотал Руслан скорее себе, чем великому князю, стоявшему слишком далеко.

Но кое-кто оказался ближе и услыхал, да спросил, по плечу его хлопнув:

– Чего ждут?

Руслан вздрогнул и оглянулся.

– Куда ж без тебя…

Не видел он, когда хан степной в Яргород воротился, но не удивился даже. Такой завсегда в самую гущу влезет да побарахтается.