Кристина Соль – Телохранитель для янычара (страница 5)

Ворота запирались на брус, но брус лежал в гнёздах свободно и снимался снаружи ножом через щель, если знать, где щель. Ночной сторож сидел у ворот на табурете и уже спал. Стойла с животными не просматривались с галереи — глухая зона в четверть двора. Тюки с товаром сложили под навесом у восточной стены, и дежурили при них двое, оба с одной стороны, оба лицом к воротам, спиной к самому товару.

Если бы мне поставили задачу вынести что-то из этого двора ночью, я бы уложилась в двадцать минут и обошлась без крови.

Я обошла двор по кругу, отмечая, и на втором круге поняла, что иду не одна: под галереей, у дальнего конца, стоял Керим и тоже смотрел на тюки под навесом.

Он не мог не заметить меня. Я не стала прятаться и прошла мимо на расстоянии трёх шагов.

Он не сказал ничего. Я не сказала ничего.

Мы оба знали, что второй считает те же самые дыры в охране, и оба знали, что второй это знает.

Я легла на циновку около полуночи, не раздеваясь, и заснула тем самым сном, которым сплю на выездах: поверхностным, с включённым слухом. Такому учатся однажды, и потом от него не избавиться — даже в отпуске я просыпаюсь от лифта на своём этаже.

Проснулась я оттого, что за стеной у самого моего окна кто-то стоял и разговаривал.

Окно моей кладовки выходило не во двор, а в проулок за ханом — узкую щель между стеной хана и стеной соседнего дома, куда выносили золу. Я поняла это ещё днём и отметила как уязвимость.

Голосов было два. Один говорил по-турецки, быстро и тихо, второй отвечал по-арабски, с трудом. Общих слов у них было мало, и потому они говорили медленно и повторяли — для меня это оказалось подарком.

Я села под стеной, подтянула колени и перестала дышать глубоко.

«Завтра». Это я знала. Прозвучало трижды.

«Сколько дней»? Ответ: слово, потом число. «Шесть». Или «семь» — я не была уверена, эти два слова у меня путались.

Потом арабский голос сказал длинное, и в этом длинном было слово, которое я знала точно, потому что выучила его первым из всех арабских слов на своём первом контракте, и потому, что оно не меняется нигде на свете.

Железо.

Турецкий голос перебил. Говорил коротко, отрывисто, и повторил дважды одно и то же имя.

Юсуф.

Мальчишка в медных рядах днём сказал то же самое имя, прежде чем я его отпустила.

Я поднялась и медленно, по миллиметру, подтянулась на руках к оконной щели под потолком.

Внизу, в проулке, при свете луны стояли двое. Один — коренастый, в тюрбане, я видела только макушку и плечи, и не узнала. Второй стоял ко мне лицом.

Я знала его. Я видела его сегодня во дворе, после полудня, когда он подавал воду мулам: обычный погонщик, нанятый здесь же, в Алеппо, худой, с длинной шеей, из тех, на кого не смотришь дважды.

Он что-то передал коренастому. Небольшое, завёрнутое в тряпку, размером с ладонь.

Коренастый развернул, посмотрел, завернул обратно и сунул за пазуху. Потом сказал одно слово, и на этот раз голос прозвучал громче, и я расслышала его целиком.

Слово было не турецкое и не арабское.

Оно было итальянское.

Глава 3. Первый контакт

Караван вышел из Алеппо за час до рассвета, и я всю ночь просидела под окном, решая, что из услышанного говорить вслух.

Получалось — ничего.

Я разложила это как обычную задачу. Что у меня есть: два человека в проулке, один из которых наш погонщик; имя Юсуф, произнесённое дважды; слово «железо»; свёрток размером с ладонь; срок в шесть или семь дней; и итальянское слово, брошенное человеком в тюрбане.

«Арсенале».

Я слышала его ясно, и оно означало ровно то, что означает в Венеции: верфи, литейные, канатные дворы, место, где республика делает корабли и пушки. Тот, кто произносит это слово вслух посреди сирийского проулка, говорит не о корабле. Он говорит о том, что оттуда выходит.

Что я могу доказать: ничего. Лица коренастого я не видела. Свёрток исчез. Погонщика я знаю в лицо, но в караване сорок с лишним человек, и половину наняли в Алеппо на прошлой неделе.

Кому я могу это сказать: Хаджи Мустафе, который держит меня три дня на проверке и который решит, что беглая женщина отводит от себя подозрение. Или Байраму, который вчера лежал лицом в пыли по моей милости.

Вывод был неприятный, но единственный. Я знала про заговор больше всех в этом караване и не могла сказать об этом ни единому человеку, не выдав себя первой.

Значит, работаем молча.

Собирались в темноте, при плошках. Двор наполнился шумом, какого я не слышала никогда: верблюды ревели, мулы били копытами по камню, погонщики перекрикивались, скрипели затягиваемые ремни. В этом хаосе была своя жёсткая последовательность — сначала вьючили тяжёлое, потом лёгкое, потом воду, и каждый знал, к какому животному идти.

Я нашла своё место в колонне последней и стояла в стороне, пока Байрам не подошёл и не ткнул пальцем: сюда.

Он показал мне на хвост колонны.

Хвост — это правильно для новичка и неправильно для дела. В голове идёт разведка и решается, куда сворачивать. В середине идёт товар. Хвост — это пыль, отставшие животные и удобная позиция для того, кто нападает сзади.

С другой стороны, из хвоста видно всю колонну.

— Хорошо, — сказала я.

Байрам посмотрел на меня сверху вниз и потёр правое запястье. Он делал это уже третий раз с утра и, по-моему, сам не замечал.

Керим сказал правду: он заметит завтра. Завтра наступило.

Мне дали мула. Ездить на нём я не умела совершенно, но падать умела, и через первый час мы с ним пришли к взаимопониманию.

Выходили через западные ворота, и я обернулась ровно один раз.

Алеппо в предрассветной серости стоял плотной массой плоских крыш, из которых торчали квадратные минареты, а над всем этим на своём холме, чёрная на сером, лежала цитадель. По улицам ещё не было никого, кроме водоносов. Из пекарен уже тянуло дымом. Потом дорога пошла под уклон, город опустился за спину, и остался только один купол на горизонте, и вскоре пропал и он.

Я больше никогда его не увижу, подумала я. Ни его, ни Милана.

Мысль прошла и не задержалась. С такими мыслями надо обращаться как с болью в тренировочном зале: отметить, что она есть, и продолжать работать.

Рассвело быстро. Небо на востоке стало сначала зелёным, потом жёлтым, и через четверть часа солнце вышло целиком и начало заниматься тем, чем занималось здесь последние четыреста восемьдесят лет до меня и будет заниматься потом.

Равнина была рыжей, выжженной до костей, с редкими рощами олив и с квадратами полей, уже убранных. Дорога — не дорога, а широкая полоса утоптанной земли, которую за века пробили копытами и по которой шли вразброд, растянувшись метров на двести. По обочинам валялись кости павших животных, отбеленные до мела.

Ветер шёл с юга и нёс пыль. К восьми утра она была у меня в зубах, в глазах и под покрывалом, и я поняла, зачем Мариам мотает ткань именно так.

Я шла и считала караван.

Сорок четыре человека. Одиннадцать верблюдов, двадцать с чем-то мулов, четыре лошади. Из людей: Хаджи Мустафа с писцом и двумя слугами, восемь купцов помельче со своими людьми, Хосров с Мариам, погонщики, кухня и девять человек охраны, включая меня.

Охрана шла тремя кучками: четверо в голове, трое в середине, двое в хвосте. Байрам мотался вдоль колонны верхом. На привалах они садились есть все вместе, в одном месте, и в это время колонна не прикрыта вообще ничем.

Самое слабое — они смотрели наружу. Все девять, всегда. Их учили, что опасность приходит с холмов.

Опасность у нас шла в колонне и ела с нами из одного котла.

Погонщика из проулка я нашла на третий час пути.

Он вёл двух мулов ближе к середине, и шёл он нормально, работал нормально, разговаривал с соседями нормально. За полдня я не поймала ни одного лишнего движения.

Кроме одного. Каждый раз, когда колонна равнялась с развилкой или с рощей, он оглядывался назад. Не на колонну — за неё, на дорогу, по которой мы пришли.

Человек проверяет, идёт ли кто-то следом, когда ждёт, что кто-то пойдёт следом.

К полудню жара встала стеной, и караван остановился у хана.

Хан стоял в чистом поле — квадрат серого камня с одними воротами, без окон наружу, с куполом над молельней и площадкой для животных внутри. Построен так, чтобы держать осаду, и построен, судя по кладке, недавно.

Внутри было темно и прохладно, на два-три градуса ниже, чем снаружи, и от этой разницы кружилась голова. Люди сползали в тень у стен и лежали молча. Воду набирали из колодца в середине и пили, обливая головы.

Я нашла позицию у северной стены, спиной к камню, с обзором на ворота и на проход в стойла, села на корточки и стала смотреть.

Керим подошёл через двадцать минут.