Кристина Скрипникова – Эльфийка и вампир. В объятиях врага (страница 2)

— Последняя хранительница... — прошипел он, и его голос напоминал шелест сухих листьев под ногами заблудшей души. В слабом свете я различала опасные отсветы его клыков. — Неужели ты думала, что сможешь удержать артефакт от меня?

Он приблизился, и его взгляд скользнул по моему израненному телу — медленно, оценивающе, с ледяным любопытством. Казалось, он наслаждался каждым моим содроганием.

— Твоя сила принадлежит мне теперь, эльфийка. И ты тоже.

Его палец коснулся моей щеки, и от этого прикосновения стало так холодно, будто лёд проник под кожу. Я почувствовала, как внутри закипает ненависть — чистая, ярая, готовая сжечь всё, даже меня саму. Но я не отстранилась. Не позволила себе дрогнуть.

— Моя сила... — выдохнула я, сжимая кулаки так, что цепи впились в запястья, — никогда не будет принадлежать тому, кто правит через чужой страх.

Голос дрожал, но не от страха. От ярости. От осознания, что даже сейчас, стоя на краю гибели, я всё ещё остаюсь хранительницей.

Голос вампира звучал низко, с опасной ласковостью, а его пальцы медленно скользили по цепи на моём запястье.

— Твоя невинность пахнет… восхитительно. Так чисто. Так трепетно. — Его дыхание коснулось моей шеи, холодное и влажное. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал такую. Эльфийку. Хранительницу. Девственницу.

Его рука скользнула ниже, обвивая мою талию и прижимая к холодной каменной стене. Я молчала, боясь произнести хотя бы слово, словно язык онемел.

— Ты думаешь, твои обеты что-то значат теперь? Твои боги молчат. Твои родные — прах. Остался только я. И мои желания.

Он прикоснулся губами к моему виску, и я почувствовала, как дрожь пробежала по всему телу — не только от ужаса, но и от предательского волнения.

— Я буду наслаждаться твоим страхом. Твоей борьбой. Каждой слезой, каждой дрожью… И когда я научу тебя желать того, чего ты боишься, вот тогда ты действительно станешь моей.

Его клыки легко коснулись кожи на моей шее, обещая одновременно боль и порочное наслаждение.

— Ты будешь молить меня о конце. И о продолжении. И в конце концов… забудешь, что когда-то была кем-то иным.

Мой голос дрожал от ненависти, но звучал твёрдо:

— Я никогда не буду твоей. Ни в этой жизни, ни в следующей. Ты можешь сковать моё тело, но мою волю — никогда.

Он отстранился, и в его глазах вспыхнуло опасное веселье. Смех, струящийся по каменным стенам, казался сладким и ядовитым, словно испорченный мёд.

— О, милая… Ты ещё так наивна. — Его пальцы вновь коснулись моего подбородка, заставляя меня вздрогнуть. — Ты уже моя. С каждым твоим вздохом, с каждым ударом сердца… Ты просто пока не поняла этого.

Он отступил на шаг, и его голос стал резким, повелительным:

— Гвардия! Вывести пленницу и приготовить её к отправке в мой замок.

Дверь с грохотом распахнулась, и двое огромных вампиров вошли в камеру. Я попыталась вырваться, но их руки сжали меня словно тиски.

— Нет! Отпустите меня! Я не поеду с вами!

Один из стражников грубо заломил мне руки за спину, а другой приставил к горлу холодный клинок. Его шёпот обжёг ухо:

— Не сопротивляйся, эльфийка. Хозяин не любит, когда его вещи ломаются.

Меня выволокли из темницы, и последнее, что я увидела — его холодную улыбку, полную обещания боли и наслаждения.

Глава 3

Я стояла посреди комнаты, сжимая скрытые под одеждой цепи. Воздух пах старыми книгами и ладаном. В камине потрескивали дрова, и здесь было намного теплее, чем в темнице. Вампир медленно обходил меня вокруг, словно рассматривая редкую диковинку.

— Нравится? — его голос плыл из полумрака, обволакивая подобно бархатному яду. — Всё это для тебя. Новый дом. Новая жизнь. Новая… роль.

Я пыталась дышать ровно, но сердце билось о рёбра, как птица в клетке.

— Я предпочла бы темницу, — проговорила я.

Он внезапно оказался позади — вампиры двигались стремительно и бесшумно. Его холодные пальцы коснулись моей шеи, а острый коготь, словно лезвие, легонько отодвинул прядь волос.

— Темница — для животных. А ты… — его губы почти прикоснулись к моему уху, — станешь украшением моего двора. Живым напоминанием о том, что даже самые гордые могут быть… приручены.

Я отшатнулась, повернувшись к нему лицом, но всё ещё оставаясь опасно близко, цепляясь за остатки гордости.

— Вы ошибаетесь. Эльфы не приручаются, — холодно произнесла я.

Его смех прозвучал тихо и устрашающе. Мои слова и мой тон были для него смехотворны.

— Мы проверим это. Очень… тщательно.

Его пальцы, холодные как ветка, скользнули по моему запястью, заставляя кожу покрываться мурашками. Голос его звучал низко и властно:

— Меня зовут Каэлан. Запомни это имя, дикарка. Ты будешь шептать его в темноте, когда мои уста будут касаться твоего тела. Ты будешь кричать его, когда я буду сводить тебя с ума.

Я молчала, стиснув зубы. Тело рвалось отстраниться, убежать, скрыться — но страх и неприязнь пришлось запрятать глубоко внутри.

— А как зовут тебя? Не хочешь сказать? — Его усмешка скользила по моей коже острее лезвия. — Что ж. Буду звать тебя «моя почётная пленница». Ведь это правда — ты здесь не рабыня. Ты… трофей.

Его рука внезапно впилась в мои волосы, откидывая голову назад. Глаза горели алым огнём, и на мгновение мне показалось, что я вижу в них отблески вечной тьмы.

— И сегодня ночью я начну получать то, что заслужил. Но тебе повезло — уже рассвет, и мне придётся оставить тебя наедине с собой. Заодно приведешь себя в порядок.

Каэлан слегка отстранился, провёл рукой по моим запястьям, и тяжёлые цепи слетели сами собой, словно подчиняясь незримому приказу. Он медленно отошёл и направился к двери, не оборачиваясь.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и я наконец выдохнула, ощущая, как напряжение медленно покидает тело. Потирая запястья с красными следами от оков, я осмотрелась. Свобода казалась странной, почти подозрительной — словно за ней скрывалась новая, более изощрённая ловушка.

Не успела я опомниться, как дверь снова бесшумно отворилась — словно в комнату вошёл призрак. На пороге стояла девушка-вампир с глазами цвета туманного утра, стройная и высокая, с пшеничными волосами, заплетёнными в тугую косу. В её руках лежала аккуратно сложенная одежда, а за ней двое слуг внесли тяжёлый деревянный чан, из которого поднимался лёгкий пар.

— Хозяин приказал обеспечить тебя всем необходимым, — её голос звучал мягко, но с отчётливой стальной нотой. — Тебе следует омыться и переодеться.

Я отступила на шаг, непроизвольно сжав кулаки.

— Я не приму ничего от него. И от тебя — тоже.

Она аккуратно положила одежду на резной сундук и посмотрела на меня без осуждения, но твёрдо:

— Я понимаю твой гнев и страх. Но сопротивление принесёт тебе только боль. Каэлан… не терпит непокорности. — Она сделала едва заметную паузу и добавила тише: — Прими это не как дар, а как передышку. Ты всё ещё жива. А пока ты жива — остаётся и надежда.

Что-то в её взгляде заставило меня дрогнуть. Не доброта — скорее, усталая мудрость той, кто давно научился выживать в тени сильных.

Я медленно кивнула, и она помогла мне снять изорванную тунику и штаны. Её прикосновения были ловкими, деликатными, без намёка на навязчивость. Когда я погрузилась в горячую воду, раны на теле заныли и защемили — я скривилась не столько от боли, сколько от горького осознания, что со мной обращаются как с домашним животным, которого отмывают после долгого забвения. Слёзы наконец хлынули беззвучно — не от слабости, а от сдавленной ярости.

Девушка молча стояла у стены, глядя в окно, будто давая мне эту крошечную передышку в самом сердце кошмара. И в этой маленькой милости таилась особая жестокость — потому что она напоминала мне, что я всё ещё эльф. Всё ещё личность. А не просто вещь.

Я сидела в чане, и горячая вода обжигала кожу, смывая не только грязь, но и слои унижения. Взгляд мой упал на девушку — её поза была одновременно внимательной и отстранённой, будто она видела всё, но делала вид, что не замечает моих слёз.

— Как тебя зовут? — мой голос прозвучал хрипло, непривычно после долгого молчания.

Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — казалось, она не ожидала вопроса. Не ожидала, что я вообще захочу с ней говорить.

— Меня зовут Илэр, — произнесла она тихо, но чётко. — Я служу Каэлану уже три столетия.

В её голосе не было ни гордости, ни страха — лишь спокойное, почти отстранённое признание. Словно она говорила о дожде за окном или смене времён года.

— Три века рабства? — не сдержалась я, и в голосе прозвучала горькая насмешка.

Она не сморщилась, не отвела взгляд — лишь слегка опустила ресницы, будто размышляя над давно знакомой истиной.

— Рабство — это состояние души. Я сделала свой выбор много лет назад. — Пауза, наполненная тихим смыслом. — Иногда выбор заключается лишь в том, чтобы избрать меньшее из зол.

Она подошла ближе, взяла кувшин с водой и осторожно полила мне на плечи, смывая остатки соломы и запёкшейся крови. Её движения были точными, почти механическими — будто она повторяла этот ритуал сотни раз. Затем в её руках появился брусок душистого мыла, пахнувший свежими яблоками, и она мягко, не причиняя боли, намылила мои волосы. От этих размеренных прикосновений я ненадолго расслабилась, но ненадолго — слишком свежи были раны, слишком громко звучало внутри унижение.