Кристина Миляева – Три зубастых герани для мадам Розмен (страница 4)

— Мясо! — подтвердил он с жуликоватым видом. — Или кровь. По чуть-чуть. Они не прожорливые. А теперь иди. И помни: когда заблудишься, спроси у них дорогу. Только смотри не перепутай. Та, что счастье, пахнет мёдом. Та, что месть — полынью. Ну, а та, что кусается… та пахнет просто зубами. Хе-хе-хе!

Он развернулся и, странно шаркая ногами, скрылся за надгробиями так же внезапно, как и появился.

Я стояла как вкопанная, вжимая в себя тяжёлый горшок с тремя нелепыми растениями. Это был сон. Галлюцинация. Последствия «огненной крови дракона». Иначе быть не могло.

Из-за часовни появился Вольдемар. Он что-то жевал.

— Всё, я тут. О, это что ещё такое? — он увидел горшок в моих руках.

— Мне… мне подарили, — растерянно сказала я. — Какой-то старик. Сказал, что это поможет мне найти счастье.

Вольдемар подошёл ближе, наклонился к растениям, понюхал.

— Ух ты. Да это же ж Зубастики Старого Герта. Он ещё жив, оказывается. Ну, ну.

— Ты знаешь его? — удивилась я. — Что это за растения? Он сказал, что их нужно кормить мясом!

— Ну, Старый Герт всегда был чудаком, — пожал плечами Вольдемар. — Живёт на кладбище, копается в кореньях, болтает с духами. Но руки у него золотые. То, что он даёт, обычно работает. Хотя и весьма своеобразно. — Он ткнул пальцем в один из кустиков. Тот дёрнулся, и раздался тихий, но отчётливый щелчок. Вольдемар одёрнул руку. — Ой, чуть не откусила! Видишь? Зубастая, она и есть зубастая.

Я посмотрела на растение пристальнее. И правда, на кончиках некоторых листьев виднелись крошечные, но вполне настоящие зубчики, которые теперь угрожающе пощёлкивали.

Вольдемар выпрямился и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Ну что, Алисия? Готовься к новому счастью. И, судя по всему, к покупке большого количества фарша. Ну, или к охоте на мышей. Пойдём, провожу тебя до калитки. С этим сокровищем тебе будет веселее.

И мы пошли дальше, в сгущающиеся сумерки. Я несла свой горшок с тремя зубастыми проводниками, и в голове у меня, помимо алкогольного тумана и боли, появилось странное, щемящее чувство чего-то нового. Безумного. Непредсказуемого.

Возможно, старик был прав. Возможно, это и был мой путь. Странный, пахнущий землёй, мясом и зубами. Но свой.

Я посмотрела на самый густой кустик и тихо прошептала:

— Ну что, проводники? Вывезешь?

Растение в ответ легонько щёлкнуло зубками.

Глава 3. В которой появляются родственники, слёзы, угрозы и первый зубчатый листик

Нести тяжёлый горшок с тремя прожорливыми растениями в подвенечном платье, да ещё и по тёмной лесной тропинке, — занятие, мягко говоря, не из приятных. Каждые несколько минут раздавалось тихое, но отчётливое щёлканье. Сначала я вздрагивала, потом начала ругаться.

— Успокойтесь вы, черти зубастые! — шипела я, спотыкаясь о корень. — Мяса дам, только доведите меня до дому, не привлекая внимания!

В ответ самый большой кустик, тот, что пахнет, по словам старика, мёдом, легонько щипнул меня за палец. Не больно, скорее, напоминающе, нежели в стремлении причинить вред. Я посмотрела на него с подозрением. А не они ли всему виной? Может, это они наколдовали мне всю эту карусель? Нет, глупости. Хотя… в мире, где существуют эльфийские кружева и морские демоны, зубастая герань уже не кажется такой уж фантастикой.

Вольдемар проводил меня до задней калитки нашего парка, тотчас, что выходила к старой оранжерее.

— Ну, вот и дома, ваше… то есть, Алисия, — поправился он. — Дальше сама. А мне пора. Дела.

— Какие ещё дела могут быть ночью? — устало спросила я, перекладывая горшок из руки в руку.

— О, самые что ни на есть разнообразные, — он загадочно улыбнулся. — Не все же невест спасать. Счастливо оставаться. И… удачи с вашими новыми питомцами. Кормите их регулярно. Голодные они злые.

Он повернулся и растворился в темноте так же быстро, как и появился. Я осталась стоять у калитки с ощущением, что всё это был очень странный, очень пьяный сон. Но тяжесть горшка в руках и лёгкая ноющая боль в укушенном пальце убеждали в обратном.

Мне повезло — задняя дверь в особняк была открыта. Видимо, слуги, взбудораженные скандалом, забыли её запереть. Я прокралась по тёмным коридорам, прижимая к себе свой драгоценный, дурацкий груз, и благополучно добралась до своих покоев, не встретив ни души.

Комната встретила меня гробовой тишиной. Всё здесь было подготовлено для брачной ночи: лепестки роз на кровати, два хрустальных бокала на столике, приоткрытая дверь в гардеробную, где висело моё приданое. Всё кричало о том, чего не случилось.

Я швырнула горшок на туалетный столик. Он приземлился с глухим стуком, и все три герани дружно защёлкали, выражая возмущение.

— Заткнитесь! — прошипела я. — Или сдам вас на удобрение!

Щелчки стихли. Растения замерли, словно прислушиваясь. Я с силой дернула шнурок звонка для горничной. Почти сразу же в дверь постучали. Вошла Эльза, моя пожилая нянька, с красными от слёз глазами.

— Дитя моё… — начала она, но я резко прервала.

— Эльза, милая. Принеси мне, пожалуйста, еды. Что-нибудь… мясное. Сырое. И побольше.

Она уставилась на меня, как на безумную.

— Дитя… ты в своём уме? После всего, что случилось… тебе нужно лечь, отдохнуть…

— Мне нужно мясо, Эльза! — голос мой дрогнул, и в нём послышалась истерическая нотка. — Сейчас же! И… и воды для полива.

Эльза, всё ещё не понимая, кивнула и вышла, качая головой. Я с трудом стянула с себя свадебное платье, сковывавшее меня, как панцирь. Оно упало на пол бесформенной грудой платинового шёлка и слёз. Надев простой ночной халат, я упала в кресло и уставилась в окно, на тёмный парк. Алкогольное опьянение постепенно сходило на нет, и его место начинала заполнять тяжёлая, липкая реальность.

Вернулась Эльза с подносом. На нём лежал большой кусок сырой говядины и кувшин с водой.

— Граф и графиня… они ждут вас внизу, — тихо сказала она. — Все родственники собрались. Они… очень взволнованы.

— Пусть подождут, — безразлично бросила я, отламывая кусок мяса. — И, Эльза, можешь идти. Я сама.

Она хотела что-то сказать, но, увидев моё лицо, лишь вздохнула и вышла. Дверь закрылась. Я осталась наедине с тремя зубастыми свидетелями моего падения.

— Ну что, голодные? — прошептала я, поднося кусок мяса к горшку. — Ловите.

Реакция была мгновенной. Все три кустика ожили. Их стебли потянулись к мясу, а маленькие зубчатые листики раскрылись, словно рты. Раздался звук, похожий на тихое чавканье. Они впивались в говядину, разрывая её на мелкие кусочки, и проглатывали. Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Через пару минут от большого куска остались лишь жалкие клочья. Растения, похоже, удовлетворились. Они обтрясли листья и замерли, издав довольное, похожее на кошачье мурлыканье, пощёлкивание.

Я сидела и смотрела на них. Что я делаю? Я сижу в своей спальне, только что пережив публичное унижение, и кормлю сырым мясом какие-то мутировавшие цветы. Моя жизнь превратилась в плохую шутку.

И тут дверь в мои покои с грохотом распахнулась. На пороге стояла моя мать, графиня Виктория фон Брауншвейг. Её лицо было искажено гневом и горем, за ней теснились отец, мой дядя с супругой и ещё пара двоюродных тётушек. Настоящий семейный трибунал.

— Алисия! — возопила мать. — Наконец-то! Мы ждем тебя уже который час! И что это за представление ты устроила? Мы все в ужасе! В абсолютном ужасе!

Я медленно подняла на неё глаза. Усталость и остатки алкоголя делали меня дерзкой.

— Какое представление, матушка? То, где мой жених за полчаса до свадьбы объявляет, что женится на моей лучшей подруге? Или то, где я в ответ на это плюю ему в лицо? Уточните, пожалуйста. Мне важно понять, что именно привело вас в такой ужас.

— Алисия! — вскрикнул отец, граф Фридрих. Его обычно спокойное лицо было багровым. — Ты не смеешь так говорить с матерью! И вообще, твоё поведение… оно непростительно! Ты опозорила наш род!

— Я опозорила? — я медленно поднялась с кресла. — Я? Это я заставила Элиана облизывать губы этой… этой Лирейн под свадебной аркой? Это я организовала этот цирк?

— Ты, должно быть, сама что-то сделала! — вступила тётушка Агата, ярая сплетница. — Наверняка ты была холодна с ним! Или слишком требовательна! Мужчины, а уж тем более герцоги, такого не прощают!

— Да, именно! — подхватила мать, находя в этом удобное для себя объяснение. — Ты, наверное, недостаточно старалась его удержать! Я же говорила, не нужно быть с ним слишком умной! Мужчины этого не любят!

— А эта твоя дружба с этой… с этой баронской выскочкой! — фыркнула другая тётушка. — Я всегда знала, что ничего хорошего из этого не выйдет! Воспитывать змею на своей груди!

Голоса сливались в оглушительный хор обвинений. Они не видели моей боли. Они видели только испорченную партию, запятнанную репутацию и повод для пересудов. Их слова били по мне, как камни. Каждое обвинение, каждый упрёк впивались в и без того израненную душу.

Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и слушала этот адский хор. Во мне снова закипала та самая ярость, что поднялась у свадебной арки. Но теперь она была холоднее, острее.

— Молчите! — крикнула я, и голос мой прозвучал так громко и резко, что все разом замолчали, уставившись на меня. — Молчите, все!

Я обвела их взглядом, полным ненависти и презрения.

— Вы… вы все здесь собрались не для того, чтобы поддержать меня. Вам нужна жертва. Виновная. Чтобы свалить на неё всё, умыть руки и сказать: «Ах, сама виновата!». Так вот, знайте. Я не виновата. Ни в чём. Он — подлец. Она — подлая интриганка. А вы… — я посмотрела на мать, — вы готовы оправдать кого угодно, лишь бы не признать, что твой блестящий зять оказался мразью. А ты, — перевела взгляд на отца, — боишься испортить отношения с герцогом больше, чем увидеть, что твою дочь публично унизили.