Кристина Миляева – Последний зов (страница 1)

Кристина Миляева

Последний зов

Глава 1. Притишье и призраки

Дождь в Притишье – не очищение. Он липкий, как старая пленка, и пахнет мокрой трухой да затхлостью подвалов. Он не смывал грязь, он ее растворял, превращая единственную дорогу в склизкий черный кисель. Я стояла у покосившегося окна своего дома – вернее, дома мамы, – и смотрела, как капли ползут по грязному стеклу, искажая мир за ним до неузнаваемости. Так, наверное, видела его она в последние годы. Безнадежно искаженным.

Дом был таким же, каким я его оставила десять лет назад, только хуже. Гниль, которую тогда только нюхало дерево, теперь въелась в самые его кости. Полы скрипели не просто так, а с надрывом, будто подгнившие зубы. Воздух стоял тяжелый, спертый – смесь пыли, сырости и чего-то еще… лекарственного? Нет, нафталина? Или это просто память, призрак запаха из «Лунного Ключа», преследующий меня здесь? Я втянула носом. Скорее всего, воображение. Или не только.

Безысходность. Это было главное чувство Притишья. Оно висело в воздухе плотнее смога, пропитывало стены заброшенных изб, глядело пустыми глазницами выбитых окон. Большинство домов по нашей улочке давно умерли. Те, что еще подавали признаки жизни, дышали на ладан: занавески грязно-серые, дрова сырые, дым из труб – жидкий, больной. Обитатели – призраки при жизни: старики, чьи глаза потухли раньше времени, алкаши, слоняющиеся меж развалин в поисках забытой бутылки, да маргиналы, которых мир выплюнул сюда, как ненужный сор. Жизнь теплилась только в крошечном почтовом отделении, где вечно дремала тетка Прасковья, да в лавчонке дяди Миши, где пахло дешевым табаком, тухлой колбасой и отчаянием. Выбор – как между чумой и холерой.

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Пальцы дрожали. Не от холода – от внутренней трясучки, которая стала моим постоянным спутником с тех пор, как вернулась. Город выплюнул меня обратно, как инородное тело. Нервный сры́в – такой аккуратный медицинский термин для того ада, что творился у меня в голове. Потеря работы, разбитые вдребезги отношения, ощущение, что я не вписываюсь никуда. И единственное место, куда можно было бежать, – этот дом, пропитанный безумием и смертью матери. Иронично. Психиатр в городе выписала таблетки – маленькие, желтые, безликие. Они притупляли остроту, но не лечили. Как пластырь на гниющей ране.

За окном, на холме, затянутом дождевой дымкой, маячили очертания Лечебницы. «Лунный Ключ». Когда-то белоснежный корабль модерна, плывущий в зелени парка, с витражами, ловившими солнце, и террасами, где пили целебную воду. Теперь – черный остов, уродливый и величественный в своем падении. Как гнилой зуб, торчащий из челюсти холма. Облупившаяся лепнина, словно струпья. Выбитые окна – слепые глаза. Проломы в крыше. И везде – эта дикая, агрессивная зелень, оплетающая руины, словно природа спеши́т скрыть позор. Я знала, что внутри еще страшнее: горы битого кирпича, птичий помет, слои пыли временем, скрипучие провалившиеся лестницы в никуда. Царство разрухи. И источник… сердце всего этого. Теперь – зловонная лужица под грудой мусора. Но тогда, в детстве…

Я отдернула руку от стекла, будто обожглась. Мама. Вера Сомова. Ее тень витала в этих стенах плотнее любого призрака. Она была здесь повсюду: в пыльных углах, в скрипе половиц, в хаосе коробок и папок, что я безуспешно пыталась разобрать целый год. Ее «архив». Фотографии «Лунного Ключа» в зените славы – улыбающиеся пациенты, белые халаты, сверкающие ванны. Вырезки из газет о внезапном, скандальном закрытии пятнадцать лет назад – «нерентабельность», шептали о чем-то темном, о смерти… Ее собственные записи, все более невнятные, испещренные странными символами, упоминаниями «лунных фаз», «теней, что шепчут у источника», обвинениями в адрес Кротова, Владимира Кротова, тогда еще просто жадного хама, а ныне… ныне новой угрозы.

Голова сжалась тугой лентой боли. Я зажмурилась. Не сейчас. Только не сейчас. Бессонные ночи накапливались, как снежный ком. Мысли о маме, о ее конце – то ли самоубийство в овраге, то ли «несчастный случай» – крутились в голове навязчивой каруселью. Тревога, холодный и липкий ком в груди, росла с каждым днем. Особенно когда я смотрела на Лечебницу. Особенно когда вспоминала ее слова о «лунной связи». Моя «сила». Мое проклятие.

Взгляд снова уперся в холм. И я увидела его. Там, на краю парка, где лес подступал к руинам, виднелось нечто новое, чужеродное. Резкое, агрессивное. Ярко-оранжевый забор. Желтые громады экскаваторов, застывшие, как доисторические чудовища. Коробки недостроенных коттеджей, торчащие из грязной земли. «Солнечный Берег». Название звучало как злая насмешка. Поселок Кротова. Его «прогресс», его новый мир, подминающий под себя убогое Притишье и его мрачную достопримечательность. Контраст был оскорбительным. Ярость, тупая и беспомощная, кольнула под ребра.

Внезапно, в комнате стало холоднее. Не от сквозняка – окна были плотно закрыты. Это был холод изнутри. Мурашки побежали по спине. Я обернулась. Сумерки сгущались, превращая знакомый хаос комнаты в лабиринт черных теней. Стопки коробок, накрытые тканью мебель, старый шкаф – все обрело зловещие очертания. И там, в углу, за маминым креслом, с которого давно осыпалась обивка… Тень. Она была гуще остальных. Не просто отсутствие света, а присутствие чего-то. Человеческого силуэта? Высокого, худого. Словно в потрепанном, бесформенном халате. Оно не двигалось. Просто стояло. И смотрело. Пустотой, тяжелее любого взгляда.

Сердце колотилось, как пойманная птица, о ребра. «Молчаливый Гость». Так я мысленно назвала его вчера, когда он впервые мелькнул на краю зрения у сарая. Галлюцинация? Продукт переутомления, стресса, больной психики? Психиатр сказала бы «диссоциативный эпизод». Но в тот момент, глотая ком страха в горле, я знала только одно: он реален. Реален в своей леденящей тишине, в своей немигающей пустоте.

Я не смела пошевелиться. Не смела дышать. Только смотрела на эту тень в углу, а она смотрела на меня. И в тишине, нарушаемой лишь мерзким скрипом где-то в стене и моим собственным бешеным сердцебиением, пронеслось:

Он пришел. Начинается.

И где-то глубоко, в самой темной кладовке памяти, отозвался слабый, искаженный страхом и безумием голос мамы:

Они просыпаются, Алисенька. Когда Луна нальется… они всегда просыпаются.

Глава 2. Голос источника

Тот день выдался подлым. Солнце, редкий гость в Притишье, выкатилось из-за туч ядовито-желтым диском. Оно не грело, а жарило, вытягивая из земли и развалин все самые мерзкие запахи: гнилую древесину, кислый птичий помет, затхлость десятилетнего запустения и что-то еще… сладковато-тухлое, пробивающееся со стороны холма. Со стороны Источника. Тревога, моя верная тень, сжалась в груди холодным узлом еще с утра. Полнолуние приближалось, как прилив темной воды, и мои нервы натянулись до звона. Таблетки, проглоченные натощак, растворились, не оставив и следа успокоения.

Я должна была пойти туда. К Источнику. Это был не выбор, а зуд под кожей, навязчивая мелодия, которую нашептывал голос в глубине черепа – то ли мой собственный, то ли… ее. Мамин. «Проверь, Алисенька, – шелестело в тишине комнаты, пока я лихорадочно рылась в коробке с ее старыми шерстяными платками. – Проверь Ключ. Луна набирает силу, он должен… дышать». Безумие? Конечно. Но в Притишье безумие было единственной реальностью, которая имела вес.

Дорога к подножию холма, где когда-то бил «Лунный Ключ», была тропой позора. Мимо почты, мимо лавки дяди Миши – его заплывшие глазки-щелочки проводили меня тусклым, ничего не выражающим взглядом из-за грязного стекла. Из-за покосившегося забора соседки Фроси донесся хриплый кашель и брань – старуха ругала невидимых обидчиков. Воздух дрожал от жары и тишины, звенящей, как натянутая струна. Каждый шаг отдавался в висках. Лечебница на холме давила своим черным силуэтом, слепые окна казались впадинами черепа.

Запах настиг раньше, чем я увидела саму лужицу. Сладковатый, тяжелый, с нотками разложения и химической гари. Как будто гнило сточные ямы, смешанные с машинным маслом. Он въедался в ноздри, лип к горлу. Я остановилась, схватившись за грудь. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из клетки ребер. Вдох. Выдох. Это просто запах. Просто гниль.

Но это была не «просто» гниль. Это был труп. Труп того, что когда-то давало жизнь «Лунному Ключу» и вере моей матери.

Место Источника представляло собой жалкое зрелище. Вместо каменного грота или хотя бы оформленного колодца – грязная впадина, заполненная маслянистой, черно-зеленой жижей. Лужица. Крошечная, зловонная. Ее почти полностью скрывали под собой и вокруг: рваные полиэтиленовые пакеты, проржавевшие банки из-под краски, обломки кирпичей, куски искореженной арматуры, пластиковые бутылки с мутной бурдой. Все это было густо замешано на тине и какой-то липкой, пузырящейся пленке. По краям буйно разрослась крапива и лопухи, словно сама природа пыталась запечатать эту язву. Ни намека на целебную силу. Только смерть и запустение.

Я замерла на краю этого пекла. Жар солнца внезапно сменился внутренним холодом. Перед глазами поплыли картинки, яркие, как вспышка: мама, молодая, в белом халате, улыбается, зачерпывая ладонями хрустально-чистую воду из каменной чаши. Я, маленькая, боюсь подойти, вода кажется мне живой, серебристой. «Не бойся, рыбка моя, – слышался ее голос, теплый, как тогдашнее солнце. – Это Лунный Ключ. Он лечит душу…» Запах тогда был другим – свежесть камня, озон, чистота.