Кристина Гептинг – Сестренка (страница 5)

Юра нервно рассмеялся:

— Ты ничего не понимаешь, мама. Жена со мной жить не хочет. Представляешь, намекает, что я могу дочку изнасиловать. Но я люблю свою дочь, очень люблю. И Иришку люблю. Но теперь и это в прошлом…

— Но почему? — недоумевала я.

— А ты открой Юлин «Инстаграм». — Он глубоко вздохнул и заключил: — В общем, мама, я уезжаю. Навсегда. Я знаю, что с отцом беда. Держитесь. Как устроюсь — пришлю денег. Прости, мама. Вспоминай хоть иногда.

— Где ты?! — кричала я в трубку. — Куда ты поедешь?!

Ответом мне были отрывистые гудки.

Я взяла с собой только самое необходимое. Специально не брала любимые вещи, в которых чувствовала себя красивой: стыдно, что еще не до конца отвергла все мирское.

Когда старец Наум благословил меня уйти в монастырь, чтобы отмаливать грехи — свои и родных, я ощутила такое же счастье, как тогда, в студенческом Ленинграде.

О монастыре, куда старец меня послал, я знала немного: почти всем зданиям на его территории нужен срочный ремонт, рабочих рук не хватает, матушка игуменья, считай, при смерти… Но чем сложнее задача, тем богоугоднее дело, говорила я себе.

Однако мысли о несчастной семье, которую я оставила, преследовали меня. В поезде я все же достала телефон и зарегистрировалась в «Инстаграме».

Я нашла ту самую запись дочери, о которой говорил Юра, но прочесть ее от начала до конца не могла: путались мысли, подкрадывались слезы. Я словно обжигалась отдельными строчками:

«Я бы предпочла вовсе не жить».

«Он раздвигал мне ноги, влагалище, ягодицы и выжигал душу».

«Я ни о чем не могла сказать окружающим: мне казалось, как только слова вылезут из меня, произойдет пожар, землетрясение, теракт, что угодно…»

«Вскоре я начала мастурбировать с какой-то ожесточенностью: иногда по четыре раза в сутки. Это словно возвращало мне мое тело. Однажды меня за этим застала мама и страшно отругала».

«Мне становилось хорошо, только если я кого-нибудь била. Я не могла избить брата, поэтому доставалось одноклассницам, соседкам, просто незнакомым девчонкам…»

«А потом я начала есть. Будто сошла с ума: маринованные огурцы макала в вареную сгущенку, докторскую колбасу мазала вареньем. Юра говорил: «Да она у нас извращенка!» — а мама с папой согласно кивали».

«Я рассказала правду о том, что случилось, только сейчас, когда мне уже 23. Отец сошел с ума. Мать, наверное, тоже, потому что таскает меня к полоумным старцам. Бьет поклоны, молится. Бабушка просто испарилась — не звонит, не пишет. И я заявляю, со всей серьезностью заявляю: я никого из вас не прощаю и навсегда ухожу из вашей жизни. Меня не было для вас много лет. Теперь вас не будет для меня…»

Что я могла сделать? Только, шепча Иисусову молитву, набрать Юлин номер. Она не ответила. Конечно, не ответила.

…Как-то я собиралась в храм, и Юля сказала, оглядев мой длинный черный наряд:

— Мам, ну, ты чисто монашка. Зачем тебе муж, семья, гарнизоны? Готовка эта, папины претензии бесконечные? Тебе, может, надо было в молодости уйти в монастырь?

И я поразилась, насколько верной была эта полушутливая Юлина мысль. Действительно, если бы я поверила в Бога, скажем, еще в институте, то могла бы прожить настоящую, свою жизнь!

Как жаль, что самые главные ошибки мы не можем исправить.

Часть вторая

Полина знала, что у нее самая опасная работа. Когда ты официантка в не самом дорогом кафе спального района, где практически отсутствует фейс-контроль, расслабляться нельзя. К тому же Полина симпатичная. Это значит, что у любого зашедшего сюда мужика загорается во лбу красная кнопка: «опасен».

Она приехала в Краснодар из соседней области, оставив трехлетнюю дочку на своих родителей. Все время говорит, что вот-вот заберет ее к себе на съемную квартиру. Но как это осуществить в реальности, не знает: садик у дома вряд ли дадут, да и с кем оставить дочку, если та заболеет?

— Подойди вон к тому мужичку. Минут десять уже сидит, — обратился к Полине бармен Антон.

— Мужичку? Да он твой ровесник.

— Да нет, я — юноша, — иронизирует модный, чуть жеманный Антон. — А это — мужичок. Так-то ему, может, и тридцати нет. Но выглядит он именно как дяденька. Посмотри, какие у него стрелки на брюках. Ботинки старомодные. И в целом он какой-то… Будто телепортировался к нам из 2004-го.

Полина засмеялась в ладошку, но, вздохнув, поправила форменный черный фартук и подошла к «мужичку».

— Солянка хорошая? — важно поинтересовался он.

— Хорошая.

— Так вот, мне солянку, отбивную с овощами тушеными и кофе.

— Кофе черное?

— Черный, — отчеканил мужичок.

Полина пожала плечами — образованный выискался.

— Кофе сразу?

— Девушка, зачем мне кофе сразу?

— А вы не нервничайте. — Полина снова пожала плечами.

Мужичок достал смартфон, потыкал в него и через несколько секунд с яростью откинул в сторону.

— Ненормальный какой-то, — шепнула Полина бармену, поравнявшись со стойкой.

На другой день мужичок пришел снова. Полина работала и за себя, и за Антона — он взял выходной.

Мужичок на этот раз был в хорошем расположении духа. А ведь Полина назло снова отнесла кофе к среднему роду.

— Ну, что, надумали, что кушать будете? — спросила Полина, когда он допил кофе.

— Присядьте…

— Да не положено нам к гостям садиться, — резко возразила Полина.

— Я прошу вас.

— Мне работать надо.

— Ну на минуточку.

Полина огляделась по сторонам, хотя и так знала: в зале пусто.

— Как вас зовут? — спросил мужичок.

— Предположим, Полина.

— А меня — Юрий.

Полина пожала плечами.

— Почему постоянно пожимаете плечами? Странно это, не находите?

— Потому что мне все равно.

— Что все равно?

— Ну, на все — все равно. На все, что происходит в жизни. Все, что случается — будто не со мной.

— Я хотел пригласить вас поужинать, — наконец раскрыл карты мужичок.

— Здесь? — улыбнулась ехидно Полина.

— Нет, в нормальном месте. Правда, я не знаю местных ресторанов. Но можно погуглить.

— Вам что, ужинать некого? Вон у вас на пальце след от кольца.

— Жена разводится со мной.

— Вы в командировке? — снова кривая ухмылка. — Как в командировке, так сразу развод.

— Нет, жена правда со мной разводится. Говорит, не ожидала, что я такой моральный урод.