Кристина Гептинг – Сестренка (страница 15)
Я подумала: как жаль, что мама никогда мне не говорила этих слов «прости, что я тебя не понимаю».
Родителей я давно воспринимаю как трупов. Отец заформалинил все человеческие чувства. Маму будто припорошили кладбищенской землей, а она и рада: живет для вечности. Мне кажется, в тот миг, когда я скажу им страшную правду, они наконец проснутся. Я знаю: и раньше все было очень плохо, теперь станет еще хуже, но молчать я больше не могу.
И квартира лежала мертвой. Она всегда казалась мне старой и уставшей, хотя въехали мы в только что построенный дом — помню, как папа ругался на притаившуюся кое-где плесень («Дом не отстоялся! Кто так строит! Вот так стандарты теперь!») и худощавые стены («Тоньше, чем в хрущевках! Сверлишь — полстены на полу!»).
В одном углу замерли серебристые трубы обоев, в другом — спали аккуратно утрамбованные брикеты напольной плитки. Вероятно, они должны были очутиться на стенах и полу во время ремонта, но он все не случался.
Полезла в кухонный шкафчик за стаканом, а дверца, держась на одной петле, задела руку.
— Осторожно, осторожно! Папа все никак не подкрутит, — бросается ко мне мама. — Юленька, я так соскучилась. Хорошо, ты хоть в Новый год к нам пришла.
— Как дела, мамочка?
Я заранее ее жалею. И думаю: может, отсидеть эти несколько часов, проглатывая папины пьяные шутки и стараясь не смотреть на брата, а потом как ни в чем не бывало уйти домой?
— Ничего. — Она почти невидимо улыбается. — Сейчас вот думаю, не поехать ли послушницей куда в монастырь. Как говорит мой любимый батюшка, на каждого православного до сих пор приходится чуть ли не по целому монастырю в руинах.
Открывается дверь, не успеваю отвернуться и вижу
— Какая у нас красавица выросла!.. Да вы посмотрите на эту принцессу! Вот так платьишко! Это кто тебе такое красивое платье купил? Папочка? — обрушивает мама на Анечку водопады любви. — Ириш, ты к врачу по поводу волос не записалась?
— Волос? Каких волос? А! Нет… К трихологу решила не записывать ее. У педиатра спросила, та сказала, это нормально. Она же не полностью лысая. Просто она светленькая, волосики тоненькие. Но они еще окрепнут.
— Ну не знаю, — сказал папа. — Вот Юлька лысой никогда не была, хоть тоже сивая. И какая же Анюта не лысая, если волос почти нет? По бокам вон залысины — почти как у меня. Представь, если волосы вообще не вырастут? Что это за девчонка — без косы?!
Мне мгновенно захотелось обрезать волосы. Даже показалось, что вспотела шея, зачесалась спина.
— Да отвалите вы от нас со своими советами, — оборвал отца Юра. — Пойдемте за стол. Жрать охота. Я до восьми часов на работе проторчал сегодня… Устал очень.
Мы с мамой и Иришкой послушно начинаем накрывать на стол в гостиной. Понимаю: уже скоро. Птица волнения вновь отбивает костлявыми крыльями мои ребра. Я стараюсь правильно дышать. Говорю себе — скоро все закончится.
Когда я была маленькой, иногда спрашивала у мамы про ад. Мама говорила, что там нет огромного пожарища и брызжущих горячим маслом сковородок.
— Человеку в аду очень одиноко, потому что он навсегда оставлен Богом. Там нет ничего, что ему дорого, что его радует.
— И мамы нет? И папы? И Юры? — уточняла я.
— Никого нет. Ад — когда вокруг мрак и тоска. Надо совершать хорошие поступки, чтобы не оказаться там.
И вот, спустя много лет, я сказала своим близким: я жила в аду. Мы жили в аду. И я не уверена, что мой ад когда-нибудь закончится.
Не знаю, стало ли мне легче, когда я произнесла эти слова, но насильник окончательно превратился в героя фильма.
Всего несколько кадров: он закричал что-то не своим, каким-то сухим голосом. Представляю, как его язык с трудом отлипал от неба. Было темно, по злому лицу скакали тени елочных фонариков, но я отчетливо видела и гримасу страха. Юра быстро исчез, подхватив жену и дочку.
Остальные сгорбились, будто втроем держали на своих плечах потолок. Я не услышала от них почти ничего.
Выпила стакан коньяка и ушла из квартиры-покойницы, пообещав себе, что навсегда.
Тело, которое в предвкушении разоблачения зла источало энергию, теперь снова оказалось парализованным. Кажется, если бы в новогоднюю ночь мне вспороли живот или столкнули под поезд, я не ощутила бы боли.
Я так и сказала маме, когда та приехала умолять о поездке к старцу. И — согласилась.
Я отвечала не на все мамины звонки. Но однажды она звонила особенно настойчиво.
— Папа сошел с ума.
— Что?
— Ну, вот так. Дядя Валик приходил, сказал, поздний дебют шизофрении. Таблетки прописал. Пока эффекта нет. Ну, он только начал пить. Что делать, ума не приложу.
— Мамочка, может, больница? Ну, я имею в виду, может у дяди Валика есть знакомства, и его не в самую плохую определят… Помогут.
Мама плачет:
— Да какая больница! Надо к батюшке Науму ехать, а он не хочет.
— Все ясно. Опять ты за свое.
— Ну, хоть ты съезди со мной! Он нам поможет.
— Я и раньше гуглила про твоего старца. Сейчас снова почитала. Он же всякую чушь несет.
— Чушь? К нему со всей России и из других стран едут. Два раза мне к нему удалось попасть — какие он правильные советы дал. И какое чудо у нас по молитвам батюшки произошло, сама знаешь! Может, если бы ты с ним посоветовалась до того, как решилась все это рассказать, с папой бы все было нормально и Юра бы не пропал. А теперь Иришка с Анютой совсем одни. Что с отцом будет, я не знаю…
— Зачем ты это говоришь?
Я почувствовала, как хлипкие канатики, на которых держалась моя любовь к маме, оборвались.
Она начала оправдываться:
— Я не обвиняю тебя, доченька. Но надо же думать наперед…
Я бросаю трубку, уверенная, что ни к какому старцу не поеду.
Я, может, потому и согласилась сесть в гарцующий поезд — чтобы увидеть маму в приподнятом настроении. Алиса говорит, что, судя по моим рассказам, вся жизнь мамы прошла в фоновой депрессии. И редкие моменты ее радости делали меня счастливой.
Но сегодня я в смятении, хоть она и довольна, что я вместе с ней еду в Лавру. Кажется, внутри мамы — чудно́й коктейль из жалости и осуждения.
— Ты не похожа на жертву, — говорит она в какой-то момент.
Я удивилась, что услышала это только сейчас.
Впрочем, то же самое на следующий день сказал и старец. Даже на православных сайтах о нем писали как о неоднозначном персонаже. Из кельи Наума можно было порой услышать обрывки бесед с женщинами: «Сосешь?», «В жопу даешь?», «Желала ли совокупиться с собакой?».
— Значит, ты переспала с братом? Трусы-то на тебе есть вообще?
— Не переспала, а изнасиловал. Я — жертва, понимаете?
— Ха, жертва! Ты посмотри на себя! У тебя и в 13 лет такие сиськи были? Трусы-то есть?
— Есть.
Он надел очки и обошел меня кругом.
— Странно, не видать их через платье. Ну что, с таксистами, наверное, блудишь?
— Я могу идти?
— Иди. Господь с тобой. Причащаться не благословляю.
А как будто я собиралась.
Маму порадовать благополучной беседой с ее кумиром не вышло.
Открыла дверь своим ключом, а ведь недавно думала: зачем он мне? Отец прятался где-то в матке квартиры-мертвячки.
— Папа! Ты дома?
Увидев меня, он пошатнулся и схватился за книжку по домоводству.
— Ты не бойся! Они перестанут! С ними свяжутся, откуда надо, и они не будут больше писать обо мне гадости, — запричитал он.
Я выбегаю из квартиры. Кажется, уже в ту же секунду оказываюсь в ближайшем магазине и хватаю бутылку первого попавшегося алкоголя. Им оказывается шампанское. Я возлагаю на него большие надежды, но они оказываются тщетными.
Вечером Алиса берет с меня обещание и об этом поговорить с Натальей Петровной. Молчу о том, что устала все бесконечно проговаривать. Хочется просто сбежать.
Она спит, а я гуглю: «учеба в Восточной Европе».