Кристина Генри – Всадник. Легенда Сонной Лощины (страница 35)

Ветер переменился, и в лицо мне пахну´ло вонью гниющего мяса, крови и серы, будто совсем рядом кто-то только что чиркнул спичкой. Я знала этот запах. Но определить, откуда он исходит, у меня не было времени, потому что монстр внезапно предстал передо мной собственной персоной, и лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву, тонули в глубоких омутах тьмы, из которой он был сотворен.

Появление этого ночного кошмара посреди дня казалось странным, несообразным, даже нелепым. Подобные существа не должны показываться при свете солнца. Солнце, такое теплое, нежное, доброе, просто не должно прикасаться к ним.

Потом я вспомнила, что уже дважды видела тварь в дневные часы, и что это глупо, по-детски – думать, будто все монстры показывают зубы только в ночи.

Существо как будто притянуло к себе окрестные тени, слепив из них себе тело, однако там, где раньше у него не было никакого рта, появилась пасть, а горящие красным глаза жаждали от меня чего-то такого, что мне совсем не хотелось отдавать.

Я не знала, как спастись, с чего хотя бы начать спасаться. Я не могла прорваться с боем, не могла бить монстра до тех пор, пока тот не подчинится, как сделал бы Бром, или заморозить его ледяным неодобрительным взглядом по примеру Катрины. Имя ван Брунтов ничего не значило для лесных чудовищ, а имя ван Тасселей – тем более. Все, на что я когда-либо полагалась, – чувство собственного достоинства, унаследованные навыки, высокие ветви родового древа – здесь и сейчас не значили ничего. Вещи, которые я всегда так ценила, утратили всякую ценность, столкнувшись с тем, что и существовать-то не должно было.

Фигура передо мной расплылась, словно удлиняясь, а потом вновь обрела четкость, сделавшись еще плотней прежнего. Сотканное из теней и пустоты существо обрело подобие человека, ну или, по крайней мере, подобие человеческой фигуры, хотя все еще оставалось зыбким.

Спору нет, странный получился из монстра человек – очень высокий, выше Брома, но не обладающий его мощным телосложением, так что напоминал он птицу на длинных и тонких ногах. Мелькнул выдающийся подбородок, крючковатый, похожий на клюв нос, и я снова подумала: «Птица, он как птица, тощая длинная птица со сложенными крыльями».

И тут я поняла.

– Крейн, – сказала я и даже не осознала, что слово вылетело у меня изо рта, пока существо передо мной не отпрянуло, словно не ожидало услышать собственное имя в таком месте – и испугалось, услышав.

– Ты Крейн, – повторила я, забыв в этот момент обо всем, забыв, что это монстр, способный убить меня, монстр, который собирался убить меня, монстр, уже убивший трех мальчишек.

Сейчас я чувствовала только восторг, жгучий восторг – оттого, что знаю что-то, чего не знает никто другой, знаю, кто это лесное чудовище, пускай даже не понимаю пока, почему и как человек превратился в монстра. А причина какая-то была – причина, по которой умерли мальчики, причина, по которой погиб мой отец, причина, по которой существо это стояло сейчас передо мной.

Вот почему монстр показался Катрине знакомым. Вот почему она подумала, что и он узнал ее. Потому что он действительно ее знал. Потому что это был Крейн.

– Икабод Крейн.

Имя, произнесенное в третий раз, что-то изменило. Существо – Крейн – стиснуло голову, зажимая уши, или то место, где у человека должны быть уши. Сейчас в монстре стало куда больше плоти и куда меньше тени, чем раньше.

– Нет, – раздавшийся голос не был человеческим, то было рычание хищника в ночи. – Я оставил то имя, оставил то тело, оставил ту жизнь.

– Почему? – спросила я, хотя в голове вертелось: «Я должна бояться, я должна бежать».

Но я ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось знать. Мне нужно было знать: как мог человек, так загадочно исчезнувший тридцать лет назад, превратиться в лесного демона?

– Ты спрашиваешь, почему? Ты, дитя из богатенькой семьи, ребенок ребенка проклятого Брома Бонса?

Он потянулся ко мне; на вид его длинные пальцы очень напоминали человеческие, но они все равно могли причинить мне боль. Я знала это, знала всем своим существом – они способны причинить мне боль. И тут, не успела я даже подумать, из моего рта вырвались слова:

– А еще – ребенок ребенка Катрины ван Тассель.

Рука замерла в дюйме от моей шеи. Прежде размытое лицо существа обрело четкость. Лицо это искажали горе и сожаление, а горящие точки больше не горели, превратившись в огромные карие глаза, слишком большие для этого длинного костистого лица. Передо мной был уже человек, а не монстр, хотя обрывки теней все еще завивались вокруг него, смягчая острые углы и грани.

– Катрина, – выдохнул он и спрятал лицо в ладонях. – Моя Катрина.

«Никогда она не была твоей Катриной», – подумала я, но, к счастью, мой дурацкий язык на этот раз не подвел меня. Если бы я сказала вслух, что Катрина никогда не была его, можно представить, каким немыслимым, неудержимым был бы гнев Крейна. Этот человек наверняка был глуп сверх всякой меры, чтобы полагать, будто у него имелся хоть один шанс заполучить Катрину. Впрочем, поразмыслив, я решила, что он точно был глуп сверх всякой меры. Он ведь просил Катрину выйти за него, а значит, верил, что она может согласиться. Но Бром и Катрина принадлежали друг другу – целиком и полностью, во всех отношениях. Пар, о которых можно сказать так, было очень и очень мало. Это бросалось в глаза – достаточно было только посмотреть на них. Даже витающий в облаках школьный учитель должен был это заметить.

– Если бы не Бром… – сказал он. – Если бы не Бром, она стала бы моей. Она отказала мне, но я мог бы переубедить ее. Не знаю даже, взаправду ли она отказала. Возможно, она всего лишь кокетничала, как кокетничают многие женщины. Я мог бы ее уговорить. Знаю, мог бы. Но потом Всадник погнался за мной, этот чертов Всадник. Знаю, это дело рук Брома Бонса. Бром Бонс проклял меня. Натравил на меня Всадника, чтобы тот забрал мою голову. Чтобы расчистить для себя поле, освободить место.

Ни за что, ни за что на свете я не сказала бы Крейну – ни в тот момент, ни вообще когда-нибудь, – что Всадником, преследовавшим его той ночью, на самом деле был Бром. Присутствие в лесу настоящего Всадника хранило секрет Брома.

– Мне удалось сбежать от него, удалось. Я пересек мост, хотя и не помню как. Но Порох сбросил меня, сбросил меня вместе с седлом, и все почернело. А потом надо мной склонился какой-то человек. Странный старик.

Меня пробрал озноб. В этой истории мог быть только один странный старик, тот, кто присутствовал там в ту ночь. Шулер де Яагер.

Мне следовало догадаться, что здесь замешан Шулер. Он всегда оказывался в центре всего, участвовал в каждой трагедии моей семьи. А глядя на Крейна, на то, чем он стал, я не сомневалась, что вижу очередную трагедию.

До недавнего времени я и не замечала Шулера де Яагера, а теперь он был буквально повсюду, под каждым камнем, как что-то, стремящееся укрыться от света дня.

Крейн замолчал. И я затаила дыхание, не зная, хочется мне, чтобы он продолжал, или нет. А он, кажется, вообще забыл, что я здесь, что это – я, и обращался к кому-то другому. С каждым словом его туманная фигура становилась четче, каждое слово делало его больше человеком, чем призраком.

– Не знаю, что сделал со мной тот старик. Не могу вспомнить, что там случилось. Он спросил, хочу ли я получить силу, чтобы отомстить за себя Брому Бонсу, и я сказал, что хочу. Конечно, я так сказал, ведь я думал, что, если уничтожу Брома, Катрина станет моей. Старик посадил меня на лошадь – не на Пороха, Порох уже ускакал – и привел меня в эти леса. Помню, как он говорил что-то на языке, которого я никогда прежде не слышал, произносил какие-то неземные слова. Потом кровь моя выплеснулась на землю, и была боль, немыслимая, невообразимая боль, а потом мое тело исчезло, исчезло, исчезло. Я стал тенью, тенью без формы и смысла, а когда попытался заплакать, проклясть его, старик сказал, что дал мне силу, а как ее использовать – это уж мое дело. А потом он ушел. Покинул меня. Я остался один в лесу. Уничтожен был не Бром – уничтожен был я. Я не отомстил. Бром женился на Катрине и получил все, что хотел, а я остался ни с чем. Ни тела, ни Катрины, ни понимания, как мне пользоваться своей силой, что вообще с ней делать. Прошло время. Много времени. Не знаю сколько. Время ничего здесь не значит, здесь нет ни календарей, ни сроков. Я парил где-то, призрак, сотканный из печали, дрейфовал по ветру, а ко мне приплывали вести о счастье Брома и Катрины, об их ребенке, о том, что все, к чему прикасается Бром, превращается в золото. Я всегда приходил в ярость, ловя эти слухи, эти тихие слова, приносимые ветром из Лощины, но ничего не мог поделать. Я был немощен, несмотря на то, что старик обещал мне силу.

Раньше я думала, будто ненавижу Шулера де Яагера – за то, что позволил моей матери умереть, за то, что убил моего отца, – но сейчас моя ненависть вскипела с новой силой. Шулер создал этого монстра, превратил дурачка Крейна в существо из крови и ночных кошмаров, а для чего? Забавы ради? Чтобы смотреть и смеяться?

– А потом, однажды, по прошествии уж не знаю скольких дней, старик вернулся. Он сказал, что разочарован во мне, разочарован тем, что я не выполнил своего предназначения, не достиг той цели, ради которой он меня создал. Я ответил, что не знаю как, что он не научил меня. А он сказал, что тут нужна только личная заинтересованность, – и ушел. Прошло еще какое-то время. Может, час, может, день, или неделя, или месяц, или год. В лес явился еще один человек, и этот человек, казалось, искал меня. Кто это, я понял, едва увидел его, едва уловил его запах. Плоть от плоти Брома, кровь от крови его. Сын Брома Бонса. Я мог заполучить дитя Брома, забрать его кровь и вновь обрести нормальное тело. Я мог причинить боль Брому, ранить его в самое сердце, потому что нет ничего страшнее потери ребенка. И я набросился на ребенка Брома. Силы, дремавшие во мне, вырвались на свободу, как будто я всегда знал, что с ними делать. Я забрал его голову – забрал эти ненавистные глаза, так похожие на глаза Брома, забрал линию подбородка, напоминавшую мне о его отце, забрал язык, говоривший голосом моего соперника. И забрал руки, защищавшие тело даже после смерти.