Кристина Генри – Всадник. Легенда Сонной Лощины (страница 31)

– Ну же, выходи, выходи, крошка Бенте, – глухо увещевал он.

Голос его изменился. Не то чтобы я раньше часто беседовала с ним, но Хенрик Янссен всегда говорил спокойно, учтиво. Неужели он все это время скрывал в себе монстра? Я представить не могла, чтобы такая злоба таилась внутри человека. Возможно, он устал прятаться и жаждет выпустить внутреннюю тьму на свободу?

Я застыла, кажется, даже не дыша, пока он бродил и шарил внизу во тьме, беспрестанно ругаясь. Через несколько минут звуки отдалились – переместились в сторону полей.

Может, он столкнется там с Бромом, подумала я.

В лесу царила тишина – но не та зловещая тишина, предвещающая приближение чего-то ужасного, а тишина мягкая, обволакивающая. Все мелкие зверьки спали, свернувшись калачиками в своих постельках. Я представила крохотных бельчат, бурундучков, полевых мышат, которых целуют на ночь их матери, а отцы рассказывают им сказки. Я чувствовала себя в безопасности, как было каждый раз в лесу, пока я не увидела существо, пожирающее Юстуса Смита.

По коже пробежал холодок. Да, на дереве было, может, и безопасно, но долго так продолжаться не могло. Я должна была уйти, вернуться домой, рассказать Брому и Катрине о том, что случилось в поле.

Осторожно слезая с дерева, я готовилась к любому подвоху. Хенрик Янссен мог притвориться, будто уходит, специально производя много шуму, – а потом тихонько вернуться и затаиться, дожидаясь моего появления. Но, спрыгнув на землю, я не услышала ничего, кроме шелеста собственной одежды.

И все же я решила, что лучше мне покуда держаться леса, идти по нему параллельно полям, пока не приближусь к подъездной дорожке, ведущей к нашему дому. По полям наверняка рыскал Янссен. Я прислушалась, не зовет ли меня Бром, но услышала только ветер.

В темноте я шла медленно, осторожно переставляя ноги, чтобы не слишком шуршать листвой, и выставив вперед руки, чтобы не врезаться лбом в дерево.

Во мраке тихо заржала лошадь, и я на секунду остановилась. Звук доносился откуда-то спереди.

Бром? Выехал на Донаре искать меня?

Так я подумала, хотя глубоко-глубоко внутри, в самом укромном уголке души, знала, что это не Бром. Знала, поскольку в тот миг, когда я услышала лошадь, сердце мое воспарило, а ноги сами собой зашагали быстрее, к нему, поскольку ничего я не могла с собой поделать, не могла иначе.

Я выскочила на прогалину, в спешке спотыкаясь о собственные ноги, и он был там, стоял в луче лунного света.

Он не был безголовым и не смеялся так, как изображал Бром, притворяясь демоническим всадником. Абсолютно спокойный, сидел он на коне – потрясающем коне цвета полуночного неба, коне, который был больше самого Донара.

У него были длинные ноги, и длинные пальцы держали поводья, и облачен он был в ту же тьму, что его скакун, и только по коже его время от времени пробегало что-то вроде тусклой огненной зыби.

Лицо его было обращено в другую сторону, но он знал, что я здесь. Я ждала. Ждала, затаив дыхание, когда он посмотрит на меня.

Всадник повернул голову – и я пропала. Пропала навеки.

Никогда, никогда я не видела ничего более ужасного и более прекрасного, но описать его лицо я не смогла бы. Сверкающее, неземное – нет, ни одно из человеческих слов тут не подходило. Я ошибалась насчет него, ошибалась, потому что в легендах говорилось, будто он приходит с мечом и отрубает голову. Но Всадник не был смертью. Он был самой жизнью, чем-то большим, чем жизнь, чем-то совсем невообразимым.

Он протянул руку.

И я поняла: выбор за мной.

А выбор всегда был за мной. Всадник был здесь и раньше, давным-давно, и так же протягивал мне руку. Тогда он был почти ничто – лишь тень, лишь мысль, – а я была так мала. Но когда я коснулась его руки, коснулась этой тени, он обрел плоть, стал реален, ибо он – часть меня, а я – часть него.

Мысль промелькнула в моем сознании серебристой рыбкой, пляшущей в пронизанном солнечными лучами ручье. Я забыла. Забыла, что давно уже знакома со Всадником.

(и не просто знакома – ты создала его)

Но у меня не было времени ухватиться за эту мысль и всесторонне изучить ее. Не было времени, потому что он ждал, а все, чего я хотела, – это прокатиться верхом.

Я вложила свою ладонь в его, он сжал мою руку, и, подняв меня, посадил на лошадь впереди себя. Потом пришпорил коня – и вот мы уже скачем, несемся, летим так стремительно, что это кажется невозможным. Деревья, стоящие на нашем пути, он огибал так плавно, словно бы их и не было тут вовсе.

Потом мы вырвались на открытое пространство и помчались по полям, под звездами, легкие и свободные.

Я хотела, чтобы это длилось вечно. Хотела скакать вместе с ним, на его коне, нестись до тех пор, пока от меня не останется совсем ничего.

Но тут я увидела Брома, стоящего посреди поля, зовущего меня, и меня кольнуло раскаяние.

Всадник понял, узнал, почувствовал. Лошадь его замедлила шаг, развернулась, легким галопом поскакала к Брому, и сердце мое сжалось, потому что я не знала, чего хочу: вернуться и вновь стать ребенком – или остаться с ним.

– Бен, Бен! – звал Бром.

Я хотела остаться со Всадником.

Я хотела вернуться к Брому.

А Всадник, разобравшись в метаниях моего сердца прежде меня, прошептал: «Еще не пора. Еще не время».

«Зачем ты тогда пришел за мной?» – подумала я, и все во мне возжелало остаться с ним, скакать яростно и свободно, быть тем, кем мне хочется быть, отринув чужие ожидания.

Я пришел, чтобы он не забрал тебя. И чтобы ты помнила обо мне.

Из моего горла вырвался полувсхлип, полусмех. Чтобы я помнила о нем? Как я могу его забыть? Как я могла его забыть раньше? Он – клеймо, выжженное на моем сердце, в моей душе.

Всадник направил коня к Брому, выкрикивающему мое имя. Мы остановились в нескольких шагах от него, но дед по-прежнему шагал по полю, надрываясь: «Бен! Бен!»

«Он не видит нас, не видит Всадника», – подумала я и соскользнула с лошадиной спины. Глаза Брома расширились, когда я появилась чуть ли не у него под носом словно из ниоткуда.

– Бен? – неуверенно произнес он и потянулся ко мне, но я отвернулась. Сердце мое разрывалось.

«Не уходи», – подумала я, но он уже ушел, не оставив за собой ничего, кроме порыва ветра, только и говорящего о том, что он вообще был здесь.

Я мало помнила из того, что происходило дальше. Бром внес меня в дом, но в первый раз в жизни его близость не успокаивала меня. Мне хотелось лишь одного – того, чего было не найти в моем безопасном доме, под бдительными взорами Брома и Катрины.

Я возненавидела Всадника. Чуть-чуть. За то, что заставил меня захотеть. Заставил осознать: того, что у меня есть, недостаточно. Заставил жаждать чего-то необъяснимого, не поддающегося определению.

На следующее утро я встала задолго до рассвета. Я опять почти не спала и знала, что рано или поздно недостаток отдыха скажется, выдаст меня, но каждый раз, закрывая глаза, я уносилась мыслями за окно, в ночь, разыскивая его.

Одевшись, я тихо сидела в комнате, пока не услышала, как дом просыпается, и тогда отправилась на поиски Брома.

На кухне Лотти суетилась, готовя завтрак. Когда я проходила мимо, она кивнула на лежащие на столе яблоки. Я взяла одно, чтобы не расстраивать кухарку, хотя есть не хотелось. Внутри все бурлило, вызывая тошноту и тревогу. Было муторно и неуютно.

Бром нашелся в конюшне, с Донаром. У нас был конюх, но Бром предпочитал сам ухаживать за конем, оставив парню заботы о двуколке и рабочих лошадях.

Донар тихо заржал, приветствуя меня, и я тут же вспомнила огромного черного коня, застывшего в лунном свете, и всадника на его спине.

Нет. Не сейчас. Не думай о нем сейчас. Тебе нужно сказать кое-что, но ты не сможешь ничего сказать, если будешь грезить о ночи.

– Бен, – сказал Бром, и я увидела темные тени, залегшие у него под глазами; значит, проблемы со сном были не только у меня, мелькнуло в голове. – Как ты себя чувствуешь? Мы с твоей бабушкой очень беспокоились о тебе вчера.

– Мне лучше, – соврала я. – Послушай, опа. Я должна рассказать тебе, что случилось.

И я рассказала ему о том, как уснула в поле, о том, как на меня напал Хенрик Янссен, о том, как я сбежала от него в лес. Бром слушал, и лицо его все больше и больше напоминало зловещую грозовую тучу, готовую излить на окружающих всю ярость бури. Меня немного беспокоило, как рассказать о Всаднике, о чем, может быть, умолчать, но волноваться не стоило. До Всадника я так и не дошла.

– Я убью его, – сказал Бром, резко швырнув гребень для гривы в ближайшее ведро.

Донар, привыкший к смене настроений Брома, не обратил внимания на вспышку хозяина. Я погладила его по носу, и он выжидающе ткнулся в мое плечо. Я дала ему яблоко.

– Я убью его, – повторил Бром, и от того, как он это произнес, мне стало не по себе.

Бром всегда угрожал людям, но обычно ничего такого он в виду не имел. Это был его способ – пускай и странный – выпускать пар, давать волю чувствам. На этот раз, однако, он, кажется, говорил серьезно – как будто действительно решил убить Хенрика Янссена. Я загородила Брому выход, пока он, объятый гневом, не вылетел из конюшни.

– Подожди, – сказала я. – Подожди. Я рассказала это не для того, чтобы ты сделал с ним что-то плохое.

– С дороги, Бен. Я его задушу, и никто в Сонной Лощине не станет меня винить, после того как народ узнает, что он сделал.