Кристина Генри – Всадник. Легенда Сонной Лощины (страница 22)
Но леса близ Сонной Лощины были особенными. Совсем не такими, как прочие. В их темной глубине скрывались места, куда никто не осмеливался заходить. Не осмеливался, поскольку знал, что там обитают создания, не принадлежащие этому миру. Заглянуть туда означало привлечь их внимание, а привлекать внимание подобных существ никому не хотелось.
Я всегда считала себя большой, сильной, выносливой и яркой личностью, совсем как мой дедушка. Но в этот миг я чувствовала себя очень маленькой и очень юной. В конце концов, мне было всего лишь четырнадцать – а я столкнулась с проблемами и заботами посерьезнее тех, что обычно выпадают на долю ребенка.
Так я и уснула, пристроив голову на коленях. Следующее, что я помнила, – это как Бром поднимает меня на руки, при этом голова моя ложится ему на грудь, и несет обратно к лошадям. Все время я пребывала в полудреме, слышала тихий рокот его голоса, но не придавала значения словам, с которыми он обращался к другим мужчинам. Дед дождался, когда остальные сядут на лошадей и уедут, после чего поставил меня на подгибающиеся ноги, чтобы оседлать Донара.
– Сможешь постоять тут секунду, Бен?
Я сонно прищурилась:
– Только секунду.
Он взлетел в седло, втянул меня за собой и тронул Донара, который неспешной рысцой потрусил к дому.
– Что они сделали с Юстусом? – спросила я.
– Смит собирается вернуться за ним завтра. Хотя не знаю, что к тому времени останется от тела. Перед завтраком я сходил посмотреть на мертвую овцу, так из всего скелета уцелела всего лишь пара костей. Туша словно впиталась в землю.
А я ведь так и не спросила Брома, что он сделал с овцой. Я села прямее, более-менее очнувшись от сна.
– Как ты думаешь, опа, почему это случилось?
Он не ответил на мой вопрос, зато задал свой:
– Так что же ты видела сегодня в лесу, Бен?
Я крепче прижалась к деду.
– Не знаю, стоит ли нам говорить об этом – здесь.
Опа похлопал по моим рукам, сдавившим его живот под самыми ребрами, успокаивая меня.
– Все в порядке. Ты в безопасности. Так что плющить меня ни к чему.
Я понимала, что он шутит лишь для того, чтобы подбодрить меня, ведь «сплющить» его я, конечно, не могла. Но мне как-то не полегчало. Наоборот, захотелось вжаться в него еще сильнее, потому что я не была в безопасности. Монстр пытался утащить меня прямо из-под носа Брома. И я осознала, что нет такого места, где я бы все-таки была в безопасности.
Я поежилась, потому что, если там лесная тварь меня и не достанет, все равно это место нельзя назвать безопасным.
– Все в порядке, Бен. Можешь рассказать мне.
Я давно собиралась рассказать все Брому, но вдруг мне что-то расхотелось. Он не поймет, подумала я. Не поймет, потому что не верит в призраков, живущих в лесах. Он всегда говорил, что это чушь. Но Катрина… Катрина тоже видела то существо. Несомненно, видела. Я расскажу Катрине. Она поймет. В первый раз за всю свою жизнь я была уверена, что она поймет.
– Я не хочу говорить об этом сейчас, опа.
– Ладно, – ответил Бром.
Он беспокойно поерзал в седле, и я почувствовала его напряжение. Он хотел устранить проблему, не зная даже, в чем именно она заключается. Хотел навалиться на нее и скрутить ее, заставив подчиниться, потому что так он делал всегда. Но проблема была не из тех, на которые можно навалиться. И даже, наверное, не из тех, которые могут подчиниться тебе. Как вообще человек может остановить клудде?
Я начала называть существо тем именем, которое употреблял Шулер де Яагер, – клудде – за неимением лучшего, и мысль о Шулере де Яагере напомнила мне еще кое-что из сказанного им.
– Опа. А ты правда притворился Всадником без головы, чтобы отпугнуть Икабода Крейна?
Дед замер, потом спросил:
– Кто тебе рассказал?
– Шулер де Яагер. Так это правда?
Бром пробормотал что-то, подозрительно похожее на «проклятый старикашка, всюду сующий свой ублюдочный нос», потом сказал уже нормальным голосом:
– Нет никакого Всадника.
– Я спрашиваю не об этом, опа.
Бром рассмеялся, и смех его эхом разнесся над безмолвной дорогой.
– Ты говоришь как твоя бабушка, когда собирается отчитать меня.
Всего несколько часов назад я ощетинилась бы от одной мысли, будто у меня есть что-то общее с Катриной, но теперь – нет. Пока мы ждали Брома у дверей, между нами возникло какое-то понимание. Я не могла обманывать себя, утверждая, что отныне все пойдет легко, но полагала: по крайней мере мы попытаемся не быть так нетерпимы друг к другу.
– Ну? – подтолкнула я деда, потому что он, похоже, и не думал продолжать.
Бром тяжело вздохнул.
– Не думаю, что твоя бабушка вышла бы за него. В смысле, за Крейна. Нет, не думаю. Она лишь хотела заставить меня ревновать, и это сработало. Знаешь, я ухаживал за Катриной задолго до того, как этот учитель явился в деревню. Ее отец был не против. Мой отец тоже был фермером, как и он, так что управлять хозяйством я умел. Старый Балт ван Тассель знал это и поощрял мое увлечение его дочерью, но Катрина не обещала выйти за меня замуж. Думаю, она считала, что мне все дается слишком легко и что я должен потрудиться, чтобы заслужить ее любовь. А я любил ее. Всегда любил. И сейчас люблю больше всего на свете. Когда я впервые увидел ее, меня словно пронзило молнией, и я сразу понял, что однажды женюсь на ней. Знаешь, сколько нам было лет, когда я это решил?
– Нет.
Никогда раньше я не слышала, чтобы Бром говорил так, с такой нежностью.
– Мне – шесть, а ей – четыре, – сказал он и рассмеялся. – Нашу семью пригласили на посиделки в дом великого ван Тасселя. Мать заставила меня надеть все самое лучшее, и помню, как я капризничал и спорил, но в конце концов был облачен в жутко кусачий костюмчик. Я вел себя совсем как ты, когда твоя бабушка пытается запихнуть тебя в платье. Мы ехали к ван Тасселям, и я всю дорогу ныл, что меня душит воротник, но увидел их дом – и сразу замолчал. Никогда раньше я не видел таких грандиозных домов. На крыльце, встречая гостей, стояли Балт и его жена. Мои родители поздоровались и вытолкнули меня вперед, чтобы представить хозяевам. Тут Балт кого-то позвал, и из приоткрытой двери высунулась головка маленькой девочки. Я увидел только ее макушку и глаза – эти голубые-голубые глаза. Миг – и она вновь исчезла. Она была застенчива, верь не верь.
Я и не поверила. Не могла представить Катрину – застенчивой.
– Отец позвал ее снова, но она не вышла. А мне больше всего на свете хотелось еще раз увидеть ее глаза, так что я оттолкнул руку матери и влетел в дом, не дожидаясь приглашения.
Можно было вообразить, что происходило дальше – огорчились родители Брома, смеялись ван Тассели, мать Брома звала его – но тот не обращал внимания на оклики.
– Она нашлась сразу за дверями, пыталась спрятаться за висящими на крючках на стене плащами. Такой крохи свет еще не видывал – ну, ты знаешь, она и сейчас миниатюрная, – и походила она на фею, только-только появившуюся из-под гриба. А я был большим, даже в детстве был крупным для своего возраста, как и ты. И чувствовал себя огромным неуклюжим медведем, ввалившимся в ее дом. Ах, какие у нее были глаза, большие, голубые, и когда она увидела меня, то просто застыла. Я не хотел, чтобы она боялась меня. Я не хотел, чтобы она вообще хоть чего-то боялась. С того момента я желал только одного – уберечь ее от всего на свете. Так что я протянул руку, как делал мой отец, и назвал свое имя. Она долго не отвечала, и я видел, что она размышляет, доверять или не доверять мне.
Я почти видела их обоих – шестилетнего Брома, наряженного в слишком тесный костюмчик, с вымытыми и приглаженными в попытке придать ему цивилизованный вид буйными кудрями; и крошечную фарфоровую куколку Катрину – с голубыми глазами и золотыми волосами, в платьице, сплошь в рюшах и кружевах, и в малюсеньких туфельках на малюсеньких ножках.
– И вот наконец она говорит тоненьким-тоненьким голоском: «Меня зовут Катрина ван Тассель. Очень рада с вами познакомиться». И сказала она это так, что ясно было: она долго репетировала – как будто мать велела ей повторять вежливую фразу за завтраком много раз, чтобы дочка произнесла ее правильно. Она протянула мне руку, я и собирался пожать ее, как и планировал, но вместо этого поцеловал. Я видел, как это делали иногда взрослые мужчины, знакомясь с леди. Чувствовал себя полным дураком, но в то же время ничего не мог с собой поделать. Глаза ее стали еще больше, и мне на миг показалось, будто я и впрямь сделал что-то не так и она никогда больше не заговорит со мной. Но потом она улыбнулась мне самой милой улыбкой, какую я только видел, и я понял, что переверну ради нее небо и землю. После этого мы долгое время были неразлучны. Играли вместе, как только выпадал случай. Она была маленькой дикаркой, твоя бабушка, – носилась по лесам с мальчишками, лазала по деревьям, возвращалась домой с ног до головы в грязи – совсем как ты. И я был счастлив, счастлив по уши, когда был с ней. Не могу толком объяснить. Ну, чувствовал, как будто, когда мы с ней, все правильно, все так, как должно быть. Но потом мы повзрослели, и все изменилось. Мать больше не позволяла Катрине бегать где попало, и я видел ее только сидящей в гостиной и рассуждающей о вещах, которые меня вовсе не интересовали, – об искусстве, о поэзии и всем таком прочем.