Кристина Генри – Русалка (страница 8)

Она научилась ходить, одеваться, разговаривать как они, взяла даже человеческое имя, но стать среди них своей так и не удалось. Она явилась из моря, и люди всегда будут чувствовать в ней что-то странное, неловко сторониться, сами того не сознавая, и опускать глаза под её пристальным взглядом.

– Да, слыхал я и такое.

Амелия подала ему чашку и указала на сахар, стараясь скрыть раздражение под маской безмятежности.

– Удивительно, как же вам хватило духу заявиться на чаепитие к ведьме.

– Я пришёл на чай не к ведьме, – возразил он, – а к русалке.

Она насыпала несколько ложек сахара в чай и размешала.

– Сдаётся мне, вы зря проделали столь долгий путь, ведь я всего лишь вдова рыбака, и ни разу не видала в здешних водах резвящихся русалок.

– И неудивительно, ведь я имел в виду вас, – заметил мистер Лайман.

Амелия насторожилась. Такого не отвадишь ни насмешкой, ни отповедью. Под этой нарочитой небрежностью скрывается твёрдая уверенность или даже похлеще – вера, что гораздо опаснее болтовни в любом трактире.

Амелия знала, что во имя веры люди готовы на всё – проповедовать с вершины самой высокой горы, собирать толпы единомышленников, даже убивать своих ближних. Эту веру нужно извести в зародыше, пока она не окрепла.

– Мистер Лайман, – спокойно сказала она. – Русалки не существуют. Также как единороги, драконы, или морские чудовища и ведьмы. Это все сказки, которые рассказывают детям, или хмельной бред, а ведь пьяные, знаете ли, всё равно что дети. К сожалению, вы проделали столь долгий путь в погоне за дурацкой байкой, только и всего.

Одним тоном она дала понять, что была крайне невысокого мнения о госте.

– Миссис Дуглас, – сказал он, – вы можете быть или не быть настоящей русалкой, только это не суть важно. Ф. Т. Барнум сотворит из вас русалку и убедит в этом весь мир.

Амелия нахмурилась.

– Кто такой Ф. Т. Барнум?

– Ф. Т. Барнум – коллекционер диковин, торговец чудесами, первоклассный мастер зрелищ. В Нью-Йорке у него музей, полный невиданных доселе сокровищ.

– А, понятно. Таких у нас зовут шарлатанами, – поморщилась Амелия.

Надо же, незнакомца послал какой-то торгаш!

Однако, перебить Леви Лаймана было не так-то легко, он продолжал говорить, и даже презрительный тон его не смутил.

– Мистер Барнум приглашает вас в Нью-Йорк, миссис Дуглас, на роль русалки в его музее.

– Выступать? – сердито спросила Амелия. – Вы имеете в виду меня на сцене в наряде на манер девиц из варьете?

Амелия не презирала танцовщиц, потому что прекрасно понимала, что им приходится этим заниматься не по своей воле. Но знала также, что чаще всего к ним относятся с презрением, отвращением, как к людям низшего сорта. Амелия научилась притворяться, знала, как полагается себя вести на людях, которые считали её «добропорядочной христианкой». Язвительным тоном она недвусмысленно намекнула, что добропорядочная христианка ни за что не унизится до балагана.

Мистер Лайман изменился в лице.

– Это не совсем выступление, скорее демонстрация.

Амелия приподняла бровь.

– Мистер Барнум предлагает мне демонстрировать себя? Он много на себя берёт.

Слово «демонстрировать» было произнесено с крайним негодованием.

На этом мистер Лайман, казалось, стушевался, с трудом пытаясь подобрать нужные слова, чтобы исправить оговорку.

– Видите ли, Мистер Барнум хотел бы вам предложить… плавать в аквариуме…

– Должно быть, в таком наряде, что любая порядочная дама постыдилась бы появиться на людях.

Теперь Амелии даже забавлялась, наблюдая за отчаянными потугами гостя сообразить, как же выпутаться из ловушки, в которую он сам же себя ненароком загнал. Глядишь, скоро совсем позабудет, зачем вообще сюда явился. Вот тогда-то она его и спровадит восвояси. А потом, пожалуй, стоит подумать, как быть дальше. Ей отнюдь не улыбалось всю жизнь на суше скрываться от ловкачей вроде мистера Лаймана, рыскающих в поисках чудес только ради барыша.

Мистер Лайман отставил чашку.

– Я прошу прощения, миссис Дуглас. Я ни в коем случае не намеревался ставить под сомнение вашу безупречную добродетель.

Он умолк, потом было собрался что-то добавить, но осёкся и глубоко вздохнул.

С этим вздохом вырвались смятение, сумасбродство, крушение надежд и утрата веры. Потом взглянул на неё, и в его глазах остался лишь стыд и печаль.

Эта печаль стала роковой, поразила в самое сердце, пробудила жалость, и Амелия расправила плечи, пытаясь защититься от его слов воображаемым панцирем, потому что понимала – сейчас прозвучит правда, против которой она была беззащитна.

– У мистера Барнума есть друг, Мозес Кимбол, директор музея в Бостоне, – сообщил Леви Лайман, уставясь в очаг, словно больше не решаясь взглянуть на Амелию. – Мозес привез Барнуму диковинку для показа в Американском музее – так называется заведение мистера Барнума. Это оказался скелет русалки.

Амелия едва не ахнула от испуга. Не может быть!

Неужели останки её соплеменника вынесло приливом на берег? Но тут он продолжил, и вспыхнувшее смятение улеглось.

– Конечно, это был обман. Любой болван бы заметил, что к мумии обезьяны просто пришили рыбий хвост. Но это натолкнуло мистера Барнума на одну идею, а любой, кто с ним знаком, прекрасно знает, что он по мелочам не разменивается. Мозес предлагал устроить показ мумии, но Барнум решил, что на такое народ не клюнет, особенно после…

Он осёкся, теребя воротничок.

– Одним словом, он решил, что, глядя на эту фальшивку, никто не поверит в существование русалок, и загорелся идеей нарядить русалкой какую-нибудь девицу и пустить её плавать в аквариуме, помахивая ручкой детишкам. Я пытался ему объяснить, что так ничего не выйдет, обман раскроется, но это же Барнум. Если ему что втемяшилось, пиши пропало, уговаривать бесполезно, ему всё как об стенку горох. А тут еще Мозес подкинул ему байку, которую слышал от своего друга, а тот, в свою очередь от рыбака. А тот рыбак рассказал…

– Что видел, как русалка резвится в лунном свете, – вполголоса закончила Амелия. – Да, слыхала я эту байку.

– Я, конечно, понимаю, насколько всё это нелепо. Почти уверен, что и Барнум тоже, хотя от него можно ожидать чего угодно. Сам-то он может верить или надеяться, что это правда, а может решить, что всё это чепуха, но точно знает, что в это могут поверить другие. Для него важно только одно – деньги и как их заполучить.

Амелия нахмурилась. Она вспоминала о деньгах лишь при необходимости купить какие-то мелочи вроде сахара, овощей да изредка отреза материи на платье. Мистер Лайман это заметил и поспешил сгладить раздражение при упоминании презренных денег.

– Да, конечно, он хочет заработать денег, но больше всего он любит удивлять зрителей, хочет отвлечь от повседневной рутины и показать что-нибудь чудесное. Он излагал эту идею с таким горящим взглядом, что я понял – вот оно, олицетворение заветной мечты. Что может быть чудесней, удивительней женщины, способной превратить рыбий хвост в человеческие ноги, рождённой из пены морской, словно Венера?

Насколько Амелия помнила своё первое превращение, чудесного в этом было мало. Она ни словом не обмолвилась о пронизывающем холоде и том потрясении, когда рухнула наземь, не удержавшись на новоявленных ногах, но на мгновение поддалась очарованию его речей, представила сияющие детские глазёнки, взирающие на чудо – русалку.

Потом она вспомнила, как боялся за неё Джек, как старательно они оберегали её тайну. А ещё представила, как окажется в центре всеобщего внимания. Она будет не зрительницей, купившей билет на представление, а гвоздём программы.

– Вашими бы устами да мёд пить, мистер Лайман. Вот только ума не приложу, при чём здесь я, тем более, если вы не верите в сказки?

– Все дело в том, что все эти сказки сочинялись именно про вас, – сказал он. – Если мистер Барнум выдаст за русалку кого-нибудь другого, нас сию же минуту разоблачат. Найдется репортер, который пронюхает, что «Кристиана, чудо семи морей» – на самом деле Берта Каммингс из захолустья в Коннектикуте. Тут и сказочке конец. Но если русалкой будете вы, и любопытный репортёр проследит ваши истоки, что он обнаружит?

– Да ту же самую историю, что привела к моему порогу вас, – ответила Амелия.

В его словах был резон, но признавать этого Амелия не собиралась. Ей не хотелось оставлять ему ни малейшей надежды.

– Сожалею, мистер Лайман, что ради этого вам пришлось проделать столь долгий путь из Нью-Йорка, но я не собираюсь покидать свой дом. Боюсь, придётся вам всё-таки подыскать какую-нибудь Берту из захолустья, – твёрдо ответила она, давая понять, что дальнейшие препирательства, мольбы и уговоры бесполезны, и ему пора откланяться.

Он поднялся и сдержанно молвил:

– Прошу прощения за беспокойство.

Она кивнула. Теперь, когда он уходит, можно быть великодушной. Он поднял чемодан и замешкался у двери. Пока они пили чай, наступила ночь. Он стоял с настолько растерянным видом, что было понятно без слов: «Как же добраться до города?»

Ему нельзя остаться в хижине. От злых языков Амелию спасало только положение добропорядочной вдовы. Малейшая тень подозрения могла всё разрушить.

– К западу отсюда, – указала она вглубь побережья, что простиралось за хижиной, – проходит дорога. В эту пору рыбаки как раз направляются в деревню пропустить по кружке пива, некоторые на повозках, и наверняка с удовольствием вас подвезут за пару монет.