Кристина Генри – Кость от костей (страница 38)

Парень разозлился и помахал фонариком у ее лица, но Мэтти впервые была рада услышать, что он злится. Значит, он снова стал собой. Мэтти испугалась, услышав, как глухо зазвучал его голос; ей показалось, что он отдаляется, уплывает, оставляя ее одну. Одна она ничего не сможет. Она нуждалась в нем.

– Нам… оно… не нужно, – пробормотала Мэтти.

Ей хотелось сказать больше, объяснить, что ему или Гриффину не будет никакой пользы от этого сердца, что, если оно будет находиться с ними в комнате, они только сильнее испугаются и расстроятся, но больное горло не позволяло произнести так много слов. Боль обострилась и стала совсем ужасной, пожалуй, даже хуже, чем когда Уильям ее душил.

Си Пи не ответил. Он лишь стоял на прежнем месте, и Мэтти не знала, о чем он думает. Это пугало ее больше, чем гнев. За краткое время их знакомства Си Пи никогда не скрывал своих чувств.

Мэтти отыскала спички. На каминной полке стояли металлические подсвечники; она установила в них свечи и зажгла сначала их.

Си Пи стоял на месте, не смотрел на нее и, кажется, вообще не замечал ничего вокруг. Гнев его вспыхнул и утих, а сознание, казалось, перенеслось туда, где ему не приходилось думать о друге и о том, что монстр, возможно, вырвал ему сердце.

Он перенесся туда, где ему ничего не грозит, где не надо думать о том, что случилось. Эти признаки мне знакомы.

Мэтти и сама много раз использовала эту тактику, чтобы не чувствовать боли, которую причинял ей Уильям. Проблема заключалась в том, что она не могла оставаться в том месте, куда уводило ее сознание. Ей всегда приходилось возвращаться в реальный мир, к боли, которую Уильям оставлял после себя. И она знала, что, когда Си Пи вернется в реальный мир, его друга по-прежнему не будет в живых, они так и продолжат сидеть в хижине в ловушке, а под дверью их все еще будет ждать монстр.

Поскольку заколотить окно было нечем, Мэтти взяла одно из толстых домотканых покрывал и в несколько раз его сложила. Встала на стул и вскарабкалась на стол, опустилась на колени перед окном и аккуратно заткнула покрывало в щели рамы, намотав верхний край на карниз, чтобы оно держалось. По бокам все равно пробивался сквозняк, но теперь холодный воздух не лился в комнату сплошным потоком. И монстр (или монстры) не могли заглянуть в хижину.

Мэтти слезла со стола. Дров в хижине осталось много: Уильям рассчитывал, что она весь день будет дома. Мэтти бросила деревяшки в очаг, зажгла лучину и почувствовала себя очень смелой и отважной, ведь ей разрешалось разводить огонь только под присмотром Уильяма.

В животе заурчало. Хлеб и сыр по-прежнему лежали на столе там, где она их оставила; воды должно было хватить на чай.

Мэтти засуетилась, нарезала хлеб и сыр, подбросила дров в очаг, налила в чайник воды и поставила его на огонь. Привычность действий успокоила ее; она снова выполняла свои обычные обязанности. Поставила на стол две тарелки, как всегда, две чашки, а когда вскипела вода, заварила чай.

Тогда она заметила, что Си Пи вышел из оцепенения и смотрит на нее с явным любопытством. Или то была жалость? Мэтти густо покраснела. Она не нуждалась в его жалости и не заслуживала ее.

– Сядь… поешь, – через силу проговорила она.

Ей было стыдно за скромный стол, и она не могла объяснить, что Уильям хранил еду в сарае под замком. Им и этот ужин перепал лишь потому, что утром ее муж оказался в хорошем настроении – думал, будто убьет демона и с торжеством вернется домой, удачливый охотник.

А потом удачливый охотник ляжет со своей маленькой женушкой и сделает ей сыновей.

При мысли об этом Мэтти затошнило, и она судорожно сглотнула. Она больше не должна ему подчиняться. Больше никогда.

Си Пи взглянул на аккуратно нарезанные хлеб и сыр и на тарелку со сливочным маслом.

– Можно сделать горячие бутерброды с сыром. У тебя же есть сковородка?

– Горячие бутерброды с сыром, – повторила Мэтти, и от воспоминания еле устояла на ногах.

Хрустящий хлеб, пропитанный сливочным маслом, с толстым слоем расплавленного желтого сыра, горячий, только что со сковороды; а рядом – тарелка супа с вермишелью в форме буковок.

– Все в порядке? – спросил Си Пи и шагнул к ней, готовый ее поддержать.

Мэтти отмахнулась, закрыла глаза. Она чувствовала запах этого супа и вкус хлеба на языке.

– Если не хочешь, можем не делать, – сказал он. – Подумал, что это лучше, чем просто хлеб.

– Можем… сделать, – ответила она. – Просто я… не умею.

– Ну ничего, я умею. Я умею готовить четыре блюда без микроволновки, и одно из них – горячие бутерброды с сыром. Точнее, пять, если считать хлопья с молоком, но высыпать хлопья в миску и залить молоком – это же не считается готовкой? Иногда я даже молока не наливаю. Просто ем хлопья прямо из миски, как чипсы. Но только если они с сахаром, знаешь? Такие детям покупают. Грифф говорит, что это ужасно, что у меня вкус как у четырехлетнего.

Си Пи говорил и намазывал хлеб маслом, а когда упомянул имя Гриффина, на миг остановился, и руки его обмякли. Но потом продолжил, словно ощутив прилив сил:

– Можешь поставить сковородку на огонь? Хорошо, что мне раньше приходилось готовить на открытом огне в походе, иначе как знать, может, ничего у меня бы и не получилось.

Мэтти не пыталась вклиниться в его болтовню, но его это, кажется, вполне устраивало. Он болтал о том о сем, чтобы отвлечься от мыслей. Она это понимала. Мэтти поставила тяжелую сковороду на решетку – так она жарила яичницу.

Подошел Си Пи с тарелкой нарезанного сыра и хлеба, намазанного маслом. Стал выкладывать хлеб на сковороду. Ломтики сразу зашипели, комната наполнилась ароматом жареной сливочной корочки, а Си Пи положил на каждый ломоть хлеба по кусочку сыра.

– У тебя чугунная сковородка, тут нужен глаз да глаз, – сказал он. – Хлеб может пригореть прежде, чем сыр начнет плавиться. Нужна лопатка и чистая тарелка для гренок.

Мэтти дала ему лопатку, которой переворачивала яичницу, и через некоторое время он поддел кусочек хлеба, перевернул его, положил сверху на другой кусок и выложил бутерброд на тарелку.

– Та-да! – пропел он и вручил тарелку Мэтти, а затем приготовил еще два бутерброда. – Себе всегда делаю два. Одного мне мало. А вот если бы у тебя был бекон и помидор… Самые вкусные горячие бутерброды получаются с чеддером, беконом и помидором. Правда, иногда я люблю шикануть и делаю бутерброды с моцареллой и прошутто… А Грифф однажды купил инжирный джем в «Трейдер Джо», я добавил его на бутерброд с моцареллой и прошутто, и получилось объедение…

Мэтти его не слушала. Она уставилась на бутерброд, который Си Пи ей приготовил – с поджаристыми золотисто-коричневыми уголками, карамельной корочкой и потеками расплавленного желтого сыра.

– Ешь, пока не остыл. Горячие бутерброды с сыром – величайшее изобретение человечества, но их нужно есть с пылу с жару.

Мэтти положила бутерброд на стол и села на свое обычное место. Поднесла бутерброд ко рту, откусила, медленно прожевала.

Через секунду Си Пи сел напротив со своей тарелкой.

– Ну как? Ты что, плачешь? Неужели настолько невкусно?

Мэтти покачала головой и утерла слезы.

– Просто… так… давно…

– Давно не ела горячие бутерброды?

– Нет… То есть да, – ответила она. – Давно… не ела… бутерброды. А еще давно… никто… не готовил мне.

Готовила всегда Мэтти. Даже когда хворала, даже когда ходила в синяках. Уильям женской работой не занимался.

Но она помнила, как мать стояла у плиты, помешивала суп в кастрюле и переворачивала бутерброды, совсем как Си Пи. Когда мама ставила перед ней тарелку, в ней была не просто еда. В ней была любовь. Любовь заставляла маму покупать вермишель в виде буковок, из-за любви она стояла за плитой и готовила горячие бутерброды, хотя устала и могла бы просто положить два куска сыра между ломтями хлеба и дать дочери холодный бутерброд.

Мэтти не знала, как объяснить Си Пи, что плачет она, поскольку бутерброд напомнил ей о маме, о доме и о том, что из-за Уильяма у нее никогда больше не будет ни того ни другого.

Глава пятнадцатая

Находиться в хижине с другим мужчиной было странно. Си Пи непрерывно болтал обо всем подряд, о том, чего Мэтти даже не понимала. О телепередачах, которые она никогда не видела, о каналах, о существовании которых не подозревала, о странах, где побывал, о школьных предметах, о магазинах, где любил отовариваться, о настольных играх, в которые любил играть. О своих любимых блюдах.

– У азиатов часто бывает непереносимость лактозы, они даже горячие бутерброды с сыром есть не могут или мороженое – сразу живот заболит. Но мой дед – мамин папа – француз, а я, видимо, унаследовал от него сырный ген. Повезло мне. Пару лет назад я был во Франции, путешествовал с рюкзаком в летние каникулы и два месяца ел только сыр и пирожные. И пил вино, разумеется.

Мэтти никогда не пила вино и имела очень смутное представление о том, где находится Франция и что за люди там живут.

Чем больше Си Пи ел, тем охотнее разговаривал. Как будто по мере наполнения желудка в его голове истончался какой-то барьер и теперь слова изливались из него сплошным потоком.

Уильям никогда не болтал на праздные темы. Он указывал Мэтти, что делать, иногда рассказывал, чем сам планирует заняться в течение дня, или диктовал список дел, которые необходимо выполнить для подготовки к следующему сезону. Но он никогда не болтал и не говорил о том, что ему нравится или не нравится.