Кристин Коваль – Покаяние (страница 5)
Дети росли, и Мартина встречала Шиханов в городе реже и реже. А если встречала, то Дэвида с ними никогда не было – он работает в национальном парке «Черный каньон Ганнисона» и, должно быть, тратит на дорогу туда и обратно по многу часов. Некоторые рейнджеры уезжают туда сразу на несколько недель, и Мартина думала, что Дэвид так и делает. Иногда на тропе у реки она видела, как Нора рисует за мольбертом пейзажи, и Нора обычно улыбалась и махала ей, наверное даже не зная, кто Мартина такая – просто какая-то женщина из их города, – но сегодня в тюрьме Мартина увидела Нору впервые за несколько месяцев. В какой-то момент из счастливой сестренки, носившейся с братом на площадке, она превратилась в девочку-подростка, которая застрелила его.
Реконструировать прошлое таким образом, чтобы увидеть в произошедшем хоть какой-то смысл, кажется невыполнимой задачей. Напряжение этого дня поднимается в груди, как будто на Мартину уселся сам дьявол и своим весом ломает ей ребра, вынуждая чувствовать все то, что она чувствовать не хочет. После первого инфаркта Сайрус сказал ей, что боль была такая, будто на груди у него сидит слон. После второго, который и убил его, Мартине казалось, что сердце у нее разрывается, но сегодня она испытала ту боль, что описывал Сайрус. Ей впору бы чувствовать облегчение, потому что эта боль не из-за инфаркта или слона, но не получается, потому что эта боль – из-за всего мира, трагедии которого всей тяжестью давят на ее легкие. Из-за стресса от того, что нужно решить нерешаемую головоломку, найти логику в абсурде. Из-за того, что это касается Нико, и Норы, и Дэвида, и Энджи. Прежде всего Энджи.
Энджи чувствует эту же боль, но не может ее выразить. В своем доме с облупившейся лиловой краской она сидит на выбеленном временем и солнцем диване и едва дышит. Легкие и сердце устроены так, что работают независимо от мозга, автоматически, но теперь она обнаруживает, что должна отдавать им команды. Вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть, выдохнуть. Биться, биться, биться. Если мысли разбредаются и она теряет концентрацию, то, возвращаясь к управлению сердцем и легкими, обнаруживает, что не дышала, а стук сердца утих до эха.
Сидя за кухонным столом, Дэвид отмечает на распечатанном календаре обозначенные Мартиной важные даты:
День 1 (13 октября): Арест
День 3 (15 октября): Слушание по вопросу содержания под стражей
День 6 (18 октября): Подача заявления о преступлении, совершенном несовершеннолетним
День 36 (17 ноября): Предварительное слушание
День 51 (2 декабря): Подача заявления подсудимого
День 111 (1 февраля): Слушание на предмет вынесения судебного решения
День 116 (28 марта): Оглашение приговора
Дэвид действует скрупулезно и методично, дату подчеркивает синей ручкой, а мероприятие записывает зеленой. Мартина сказала, что это расписание неточное, что эти даты актуальны только в рамках системы ювенальной юстиции, и если прокурор решит предъявить Норе обвинение не как несовершеннолетней, а как взрослой, то они поменяются. Все поменяется. Когда Дэвид указал на очевидный, казалось бы, факт, что тринадцатилетняя Нора вообще-то несовершеннолетняя, Мартина посмотрела на него, на Энджи и покачала головой. Дэвид увидел в ее глазах жалость и понял, о чем она думает: больше они с Энджи не вынесут. Он не стал спорить. С этим они будут разбираться, когда придет время. Пока что он сосредоточится на этих датах. На третий день на слушании по вопросу содержания под стражей утвердят помещение Норы в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей. Мартина выразилась ясно: судья не одобрит ни освобождение под залог, ни домашний арест, только не в случае с убийством. Было сложно разобрать все, что говорит Мартина, потому что в ушах у него все еще звенело, то ли из-за выстрелов, которые они услышали в ночи, то ли просто из-за всего происходящего, но потом он погуглит, что такое заявление подсудимого и как проходит вынесение судебного решения. Едкий запах пороховых газов от его пистолета Sig Sauer сорок пятого калибра до сих пор стоит в ноздрях, хотя Энджи говорит, что ничего не чувствует. Он высмаркивается так рьяно, что закладывает нос, и возвращается к календарю. Закончив, надевает на обе ручки колпачки и встает, чтобы повесить на холодильник следующие шесть месяцев своей жизни, Нориной жизни, но обнаруживает, что не может сделать ни шагу, и смотрит на свои ноги, до сих пор обутые в ботинки, в которых он пошел утром к Мартине.
2. Октябрь 2016 г
Энджи не может не возвращаться мыслями к той ночи. Тогда она ложилась спать, думая о предстоящей неделе. Неделе, которая, как она думала, будет совершенно такой же, как и все недели с тех пор, как в прошлом году Нико заболел: походы по врачам; физио- и психотерапия; возить Нико по всем этим врачам; выкраивать время, чтобы отвезти Нору на футбол или в школу, или намекнуть ей, чтобы она сама нашла, с кем доехать. Стирка, готовка, уборка. Визиты к матери. Садиться в машину, ехать, вечно куда-то ехать. Помогать Нико с уроками, чтобы он не отстал еще больше. Если вдруг выдастся немного свободного времени, купить продукты; в противном случае их покупал Дэвид. Разбираться с депрессией, которая появилась у Нико после того, как он погуглил ювенильную хорею Гентингтона и понял, что в конце концов у него разовьется деменция («Как у бабушки Ливии?» – спросил он с ужасом в глазах) и в следующие пять-десять лет он умрет. Энджи старалась сохранять оптимизм перед лицом совсем не оптимистичного прогноза, но под конец каждого дня опускалась на кровать совершенно без сил.
В следующую секунду их с Дэвидом разбудили выстрелы – громкие хлопки, выдернувшие их из глубокого сна. Сначала они подумали, что кто-то бросил в окно камень. Но, выскочив из спальни, они увидели, что в коридоре стоит Нора, все в тех же трениках, которые она носила три последних дня, и держит у уха телефон.
В другой руке у нее был пистолет Дэвида, на лице – красные брызги. На мгновение Энджи задалась вопросом, почему это Нора рисует среди ночи, но в комнате Нико была кровь, столько крови. Она слышала, как рявкает Дэвид, отдавая кому-то приказы – видимо, ей, вряд ли Норе, – но Энджи застыла на месте и могла только смотреть, как он зажимает раны Нико полотенцами. Через десять минут приехала полиция и скорая, их с Дэвидом оттеснили из спальни Нико в коридор. На подъезде к дому вспыхивали сине-красные мигалки, а на улице собрались соседи. Звон в ушах Энджи отдавался ревом, и он, подобно взлетающему самолету, который не сбавил обороты двигателя, перекрывал все остальные звуки. Остаток той ночи затянут мраком, как исполосованная широкими злыми мазками черного неудавшаяся акварель. Энджи не помнила, каким в последний раз видела Нико, обернулась ли, чтобы посмотреть на него или упустила шанс.
С тех пор она снова и снова спрашивает Дэвида, что было дальше. Каждый раз он бесстрастно отвечает одно и то же, не показывая, как всегда, своих чувств. Стоя на газоне перед домом, они поговорили с шерифом Нельсон, Игнасио и Колин в это время разговаривали с Норой в полицейской машине. Нико вынесли в черном мешке на молнии –
– Дальше я помню, – говорит обычно Энджи в этот момент пересказа.
Но она не хочет помнить. Ей казалось, да и сейчас кажется, что она застряла в альтернативной реальности, в узком тоннеле, и задыхается между его сжимающихся стен. Может, поэтому она и просит Дэвида снова рассказать, как все было той ночью. Это похоже на кошмар, который раньше снился ей раз в несколько лет: когда во сне кто-то умирал, и она просыпалась, зная, что это не по-настоящему, хотя ощущения были практически осязаемы. Дернувшись так, будто ей врезали под дых, она с колотящимся сердцем и собравшимся под грудью потом вырывалась из хватки страха, смутно понимая, что нужно проснуться полностью, и тогда кошмар исчезнет, а утром позвонить тому, кто, как ей показалось, умер, и услышать его или ее голос. И когда Дэвид в очередной раз пересказывает те события, ей на самом деле хочется, чтобы он сказал, что
Реальность, однако, настойчива. Каждый день Энджи просыпается в кошмаре. Полицейские наконец сняли с детских комнат сигнальные ленты, но двери до сих пор закрыты, а на косяке остался кусочек ленты, желтое напоминание, которое она не может отодрать, потому что не может заставить себя к нему прикоснуться. Дэвид отвез матрас Нико на свалку и заказал новый. Энджи убрала комнату Нико и средствами, от которых раскалывалась голова, оттерла с ковра и стен кровавые брызги. Перебрала полки и засунула в шкаф его рюкзак, даже не открыв и не посмотрев, что внутри. В комнате Норы не было крови, но Энджи убралась на полках, застелила постель, постирала раскиданную по полу грязную одежду и разложила ее по ящикам. Дэвид хотел отвезти кое-какую одежду Норе, и они сильно из-за этого поругались, потому что Мартина сказала, что в центре временного содержания дети носят спортивные костюмы государственного образца. Какой смысл везти Норе одежду, которую ей не дадут надеть, но Дэвид настоял на своем, а потом, вернувшись после посещения, затолкал джинсы и футболки не в те ящики. Энджи не могла разобраться, что тревожит ее больше: образ Норы в тюремной робе или то, что Дэвид считает, что можно (или нужно) отвезти ей свежую одежду. Нора убила Нико. Своего брата, их сына. Он что, этого не понимает?