Кристин Коваль – Покаяние (страница 15)

– Знала, конечно. Но у нее здесь своя жизнь, у тебя – своя. К чему было рассказывать?

На другом конце провода снова ревут сирены. Наконец Джулиан говорит:

– Мне пора. У меня через несколько минут встреча. Я помогу, чем только смогу. Ты ведь наверняка знала, что я соглашусь. Я могу прилетать на слушания и делать кое-какую работу на месте, а остальным заниматься отсюда. Пришли мне документы, и я придумаю, как действовать.

Попрощавшись, Мартина чувствует сначала прилив благодарности, а потом вдруг – раздражения. Он так легко согласился помочь Энджи, а на похороны Сайруса едва заскочил. Он готов закрыть глаза на все, что произошло, ради школьной любви, но не ради отца? Она снова поворачивается к столу, открывает сумочку и достает еще одну таблетку. Непонятно, от чего больнее: от обиды или изжоги.

6. Октябрь 2016 г

Чаще всего по утрам Дэвид уходит, не прощаясь с Энджи. Она знает, куда он идет, потому что все записано мелкими печатными буквами на календаре, в котором отмечены слушания Норы, и потому что, обняв ее перед сном, он сам ей напоминает, особенно если едет на свидание к Норе. Он ездит к ней дважды в неделю – три часа туда и три обратно. Его будильник звонит в четыре тридцать утра, он идет в душ и в четыре сорок пять спускается. Кофеварку Дэвид подготавливает накануне, и, когда он открывает и закрывает дверь в спальню, запах свежесваренного кофе проникает туда и успокаивает еще дремлющую Энджи, пока она не проснется. Дэвид не разговаривает, и эта игра в молчанку расползается по всему дому, словно крадущаяся мышь. В остальные дни он едет прямо на работу, хотя его перевели на административную должность, пока Служба национальных парков проводит собственное расследование. Гил Стаки отказался подвергать Дэвида уголовному преследованию, придя к заключению, что с его стороны преступной халатности не было, ведь он хранил пистолет как положено, но у Службы национальных парков свой протокол. По крайней мере ему продолжают платить зарплату: они начали получать предварительные расчеты гонораров экспертам, которых хочет привлечь Мартина, и значки доллара – большие, отчетливые, издающие непрерывный звон – светятся и мигают, как в детской компьютерной игре.

Они ужинают в тишине: никакого радио и телевизора и никаких смартфонов, потому что никто из них не хочет случайно услышать в новостях о деле Норы. Им приходится разговаривать друг с другом во время встреч с Мартиной, но не за ужином, поэтому они молчат. Энджи не говорит, что дважды отправляла свое резюме (первый раз – в начальную школу Уэринга, где с января открывается вакансия учителя рисования, второй – в лыжную сборную Лоджпола на позицию детского тренера), потому что ей быстро ответили, что сотрудники уже найдены.

Раз она не может работать, и детей, за которыми нужно было бы смотреть, у нее теперь тоже нет, однажды утром она выходит на пробежку, чтобы снять напряжение. К тому времени, как она добирается до водопадов на тропе «Волчий ручей», ее грудь вздымается, хотя раньше она легко преодолевала этот маршрут. Вода, стаявшая с заснеженных пиков, низвергается с двух массивных скал. В декабре водопад превратится в ледяной монолит и сход воды замрет во времени, но сейчас самое начало сезона, и кристаллики льда, которые уже начали намерзать на скалах, не замедляют течения потока. Пешеходная тропа длиной три с лишним километра почти полностью находится в тени сосен и елей, но Энджи все равно вспотела и наклоняется над озерцом у подножия водопада, чтобы умыться. В свое время она могла пробежать весь этот маршрут быстрее Дэвида, дотронуться до потрепанного непогодой знака, гласившего «Водопады Волчьего ручья, высота 3,265 метра», развернуться и побежать ему навстречу, пока он только пересекал луг в низине. Сегодня же ей казалось, что легкие сейчас разорвутся, и она пять раз переходила на шаг, наверное, потому что несколько лет не бегала. Раньше Дэвид от случая к случаю навещал по утрам Ливию или отвозил Нико к врачу, но Энджи всегда проводила это время с Норой, а не на пробежках. Они с Норой ходили к ней в школу на выставки рисунков, или в кино, или Энджи болела за нее на лыжных соревнованиях. Такие моменты давали ей передышку от необходимости ухаживать за Ливией и Нико, но не от материнства. Она скучала по бегу больше, чем ей казалось, хоть и потеряла форму.

Здесь, на высоте, небо чистое и пустое, только две птицы веселятся в воздушных потоках: одна зависла повыше, а другая снует вверх и вниз, наслаждаясь согласованностью движений крыльев и воздуха. Может, это ястребы. Нико бы им обрадовался, она практически слышит, как он поправляет ее своим подростковым голосом, более глубокие интонации в котором слышатся, только когда он надламывается и расщепляется на хриплые звуки помельче, не характерные ни для ребенка, ни для взрослого мужчины.

«Мам, это орлан. Белоголовый орлан. Видишь белое, когда он ныряет вниз? Это его голова».

«Точно, вижу».

«А ты знаешь… – Его голос с хрипотцой снова становится выше. – …что, когда в кино показывают белоголовых орланов, голоса там не их? А краснохвостых сарычей?»

«Никогда не слышала! И зачем так делают?»

«Потому что у белоголового орлана голос такой же, как у миллиона других птиц. Он, по сути, просто чирикает. А чириканье, видимо, не соответствует его брутальному образу».

– Прекрати, – приказывает себе Энджи вслух. – Хватит.

Ее разум гневно выгибается и корчится, пытаясь вернуться к разговору, который на самом деле невозможен, но усилием воли она заставляет мысли течь в другом направлении и вспоминает, что в книге о проживании горя советуют дышать и сосредоточиваться на настоящем. Дышите, пишут авторы. Вдох, выдох. Такой же совет ей обычно давал Роберто. Рассвет поблескивает над седловиной между двумя обрамляющими водопад горами, Майнерс-пик и Ла-Росой, и Энджи представляет, каково это – скользить по двум этим воздушным потокам, каждый день наблюдать, как встает и садится солнце, быть настолько свободной. Правда, дышать и сосредоточиваться на настоящем сложнее, чем кажется, и она долго успокаивает колотящееся сердце, которое стучит и от раздающегося в голове голоса Нико, и от быстрого бега. И, прежде чем сердце замедляется, она понимает, что чувствовать жжение в легких приятно; от этого мир вокруг становится четче.

Как раз четкость ей и нужна. Вчера она ходила по периметру забора, но не во дворе, а со стороны улицы. На четвертом круге она увидела его: на покрытом мхом камне в дальнем углу двора лежал сырой, наполовину скуренный косяк.

Удивляться тут было особенно нечему. Соседи, переехавшие сюда пару лет назад, посадили на заднем дворе большой куст марихуаны, такой высокий, что его видно из-за забора, и, если они долго его не стригут, ветки иногда проникают между досок. Марихуана хорошо растет на высоте, и их соседи наверняка не единственные в городе выращивают собственную траву. Но зачем бы им выбрасывать косяк за забор? А если его кто-то уронил, то почему не подобрал? Здесь все привыкли, что люди курят траву, так что никто бы не постеснялся попросить разрешения зайти и подобрать косячок. Но потом голову поднимает тревога из-за дела Норы, грызущая ее каждый день, как бы она ни злилась. Ее разум размотало и засосало в головокружительную воронку, и она точно знала, что это паника, но не могла ее контролировать. Может, это не соседский косяк? Может, Дэвида? Точно не ее, потому что она в последний раз курила, когда жила в Нью-Йорке. И точно не Нико. Все время до его смерти она была с ним. Остается Нора. Энджи спрашивает себя, как она, мать, могла не заметить, что ее тринадцатилетняя дочь накуривается, но тут под ложечкой у нее засосало, и она с сожалением и ужасом вспомнила, что сама была немногим старше, когда впервые попробовала траву, и как плачевно это закончилось.

Мог ли косяк действительно принадлежать Норе? Если да, то дело плохо. Она где-то читала, что от марихуаны сходят с ума. Но только если курить много. Очень много, а Энджи ни разу не видела, чтобы Нора была под кайфом. Она бы заметила.

Мысли крутились в голове, пока она вертела в пальцах косяк, который почти разложился от того, что долго пролежал под снегом. У Норы была депрессия. Поэтому она курила? Если курила. Решила таким образом сама себя вылечить? В тринадцать лет? Если антидепрессанты не действовали, ей следовало бы сказать. Может, это все же не Норы, а Дэвида?

Хотя, наверное, неважно, чей он. Если Гил Стаки узнает о косяке и решит, что курила Нора, он использует это против нее. Изобразит ее наркоманкой. А если решит, что курил Дэвид, то изобразит наркоманом его. Да, марихуана разрешена законом, но ему это не помешает. Он найдет способ выставить их семью в дурном свете и настроить присяжных против них. Она завернула косяк в туалетную бумагу и смыла его – незачем кому-то знать о ее находке, но теперь ее не оставляло беспокойство.

Четкость. Чтобы справиться, нужно действовать четко.

В конце концов она разворачивается, чтобы сбежать с горы, но вдруг останавливается. Бегать приятно, но спешить ей некуда. Дома ее никто не ждет. Остаток пути она идет пешком, слушая, как под кроссовками шуршат опавшие листья и хрустят сухие ветки. Авторы книги о проживании горя одобрили бы. Но, вернувшись домой, она застает Дэвида, который расхаживает туда-сюда по кухне. Утром она ушла еще до того, как он проснулся, натянув старые беговые кроссовки в свете едва занявшейся зари, который пробивался из-под ставен. Вчера после ужина они снова поругались и потом всю ночь лежали в постели, как два бревна, жесткие и неподатливые. Они с Дэвидом рассыхаются, хоть Энджи и знает, что сейчас им нужно поддерживать друг друга, помогать друг другу нести этот невыносимый груз. Но теперь между ними черная трещина, зияющая пустота, по одну сторону которой – отсутствие Нико, а по другую – вина Норы. Непонятно, хочет ли Дэвид преодолеть эту пустоту и дотронуться до Энджи, но всякий раз, когда ей кажется, что хочет, она будто деревенеет. Утром она собиралась как можно тише, потому что не хотела, чтобы он пошел на пробежку с ней, не хотела давать ему возможность извиниться или вынужденно извиняться самой.