Кристин Хармель – Книга утраченных имен (страница 59)

– Меня прислала церковь, – прохрипела она, и, прежде чем жандарм успел спросить, какая именно церковь и для чего прислала, снова закашлялась, низко и надсадно, стараясь, чтобы в сторону жандарма полетело как можно больше слюны. Он посмотрел на нее с отвращением и еще дальше отодвинул свой стул. Ева поняла, что раскусила его, – страх перед туберкулезом оказался сильнее желания выслужиться перед немцами.

– Да, но вы опоздали, – сказал он и вернулся к изучению своих бумаг.

– Опоздала? – спросила Ева, стараясь говорить спокойным голосом.

– Так и есть.

– Значит, ее перевели в другую тюрьму? – Но зачем было отправлять ее мать на восток, если они собирались использовать ее в качестве приманки?

– Перевели? – Жандарм посмотрел на нее с легким недоумением и фыркнул. – Нет, мадам, ее расстреляли. Сегодня утром. – Он поднял вверх правую руку и указательным и большим пальцем изобразил выстрел из пистолета.

Мир для Евы рухнул в одно мгновение. Она слегка покачнулась, у нее перехватило дыхание. Она попыталась сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Она снова согнулась и закашлялась, но сейчас уже больше не притворялась, все тело ее свело судорогой от страшного горя.

– Нет, нет, этого не может быть. Она не сделала ничего дурного.

На лице жандарма появился какой-то намек на подозрение, но затем его взгляд снова стал равнодушным.

– Я слышал, что ее дочь работала на подполье. Но она не выдала ее. – Он слегка откинулся на спинку стула, пытаясь рассмотреть ее лицо, но она наклонила голову, чтобы скрыть слезы. – Вам ничего об этом не известно? Насчет дочери?

– Нет, конечно. – Еве удалось передать возмущение в своем голосе, хотя он немного дрожал. – Но вы уверены, что не путаете ее с кем-то? – В ее душе еще теплилась надежда, что ее мир не превратился сейчас в пепел, но жандарм посмотрел на нее с рассеянным видом.

– Я видел своими глазами. – Он снова откинулся на спинку стула с довольным видом, и Ева поняла, что никогда еще ни к кому не испытывала такой ненависти. Умерла. Этого не может быть.

– Понятно.

Но жандарм еще не закончил свой рассказ. Словно дикий зверь, почуявший запах крови, он внезапно оживился, в его взгляде появился неподдельный интерес.

– А знаете, что самое ужасное?

– Даже не догадываюсь. – Ева почувствовала привкус желчи в горле – горький, обжигающий. Ее затошнило, и на мгновение она представила себе, как вываливает содержимое своего желудка на безупречно чистую форму жандарма. Но она не могла рисковать, нельзя было допустить, чтобы его отвращение к ней сменилось яростью.

– Она до самой смерти защищала свою дочь! – Он грубо рассмеялся, словно рассказывал анекдот своему другу, а не сообщал ужасные новости врагу. – Немец, который отдавал приказ, спросил, не хочет ли она сказать что-нибудь напоследок, и она начала нести всякую чушь о том, как гордится, что у нее такая смелая дочь. – Жандарм покачал головой. – Старая дура. Это ее дочь во всем виновата.

– Да, так и есть. Полностью с вами согласна. – Ева поглубже зарылась подбородком в шарф, пытаясь скрыть текущие по лицу слезы. Ее сердце было разбито. Она никогда себя не простит. – А женщина, которую арестовали вместе с ней? Мадам Барбье?

Жандарм пожал плечами.

– Ее тоже казнили. А чего вы ожидали? Она помогала подполью. Сама виновата.

– Понятно. – Ева чувствовала, что ее голос стал хриплым от отчаяния, но жандарм, похоже, ничего не заметил. – Что ж, тогда я вернусь в церковь. Я помолюсь о мадам Моро и мадам Барбье, однако мне нужно также помогать другим прихожанам.

– Конечно, – сказал жандарм. – Но, возможно, вам стоит рассказать вашим прихожанам о том, что они не должны помогать предателям?

– Несомненно, месье, – ответила Ева дрожащим голосом, – предателям воздастся по заслугам, когда они явятся на суд Божий.

Жандарм довольно кивнул, а Ева еще раз покашляла отрывистым влажным кашлем, чтобы он не вздумал последовать за ней. Еву вырвало среди голых кустов рядом с тюрьмой. Ее выворачивало наизнанку, а снег плавился под слезами, которые стекали с ее лица.

Ей больше нечего было терять.

Немцы забрали у нее отца, а теперь и мать, и Ева знала, что винить в этом она могла только себя. «Она гордилась, что у нее такая смелая дочь», – сказал ей жандарм. Вот только никакая Ева не смелая. Она была напугана и осталась совсем одна. Напрасно она надеялась, что если подавить страх, то все станет иначе. Она насовсем потеряла человека, что подарил ей жизнь. Разве последними словами отца не была просьба позаботиться о матери? Вместо этого она отдала ее на растерзание волкам.

Ева не уберегла отца в Париже, теперь не смогла защитить и мать. Она потеряла родителей, и винить в случившемся ей было некого, кроме самой себя. А еще она ранила Реми, дала ему понять, что не выйдет за него замуж. Кто знает, что с ним случится в опасном, промозглом лесу, прежде чем ей удастся загладить свою вину? Все, что она делала, оказалось бессмысленным: ее мать умерла, считая, что Ева предала свою веру.

Годом ранее в такой же холодный зимний день Реми сказал ей, что хочет внести более весомый вклад в борьбу, которую они вели. Она тогда не поняла его. Ведь они и так делали многое, занимаясь изготовлением поддельных документов. «Кто-то должен сражаться с немцами, Ева, – сказал он тогда. – Никто не будет нас спасать». Его слова напугали ее. Но это произошло еще до того, как умерла ее мать. До того, как ее жизнь разрушилась из-за ее собственной ошибки.

До того, как немцы у нее отняли все.

Еве уже было все равно, выживет она или нет. Она знала, что иногда Жозеф останавливался на ферме за городом, и решила отправиться туда. Она будет осторожна, проверит, нет ли за ней слежки, но она обязана что-то предпринять. Она должна сражаться с чудовищами, которые лишили ее семьи. До сих пор она помогала людям, но не принимала активного участия в боевых действиях, однако больше так не могло продолжаться. Ева жаждала крови и, если понадобится, была готова на коленях умолять Жозефа посодействовать ей в этом. Он мог бы поручиться за нее, отправить в лес к партизанам, сказать им, что она способна на все.

Поездка на автобусе до Ориньона, а затем – путь за город пешком не смогли унять боли в ее сердце. И пока Ева, утопая по щиколотки в снегу, шла по дороге к фермерскому дому, ее душил гнев даже сильнее, чем после посещения тюрьмы. Ева выбрала обходной путь до фермы: долго петляла по городу, зашла в заброшенный магазин, где избавилась от лишней одежды и трости и поплотнее закуталась в шарф, чтобы защититься от ветра, свирепые порывы которого только усилились, когда она вышла из своего временного убежища на маленькой центральной площади Ориньона. Подойдя наконец к дверям фермерского дома, она еще раз оглянулась через плечо – вокруг никого не было.

Ева постучала в дверь, однако ей никто не ответил, и, даже когда она закричала, никто так и не отозвался. Дверь была заперта. Свернув за угол, она подошла к одному из окон с незадернутыми занавесками и осторожно заглянула внутрь – дом выглядел заброшенным. Между рамами поблескивала паутина.

Видимо, семья фермера, которой принадлежал этот дом, покинула его, а может, и их арестовали немцы. Но что, если Жозеф по-прежнему прячется в амбаре, как и в прежние времена? Это было маловероятно, однако Ева понимала, что идти ей больше некуда. Ею овладела паника. Проваливаясь в снег, Ева побрела к покосившемуся старому сараю. Внутри пахло затхлым сеном и прокисшим молоком.

– Эй! – крикнула Ева на случай, если Жозеф спрятался, услышав ее шаги. – Это я! Ева! Пожалуйста, мне нужна помощь!

Наверху послышался какой-то шорох, и Ева подняла голову.

– Жозеф? – крикнула она. – Ответь, это ты?

Ее вопрос повис в воздухе, и в отчаянии она ссутулилась, смирившись со своим окончательным поражением. Шуршали, скорей всего, мыши или другие мелкие создания, которым посчастливилось, спасаясь от суровой зимы, обрести здесь приют, после того как люди покинули это место.

– Пожалуйста, отзовитесь! – Ева предприняла последнюю попытку, хотя понимала, что ее мольбы тщетны. Жозеф давно ушел отсюда, а вместе с ним исчезла для нее и последняя надежда присоединиться к вооруженному сопротивлению.

Она развернулась, чтобы выйти наружу. Слезы вновь потекли у нее по лицу – все теперь казалось ей безнадежным, несбыточным.

Но затем, когда она уже было собиралась шагнуть из амбара на мороз, услышала шепот за своей спиной.

Ева тут же вернулась, внимательно вглядываясь в темноту. Могло ей это показаться? Ведь она так хотела услышать хоть какой-нибудь ответ.

– Ева… – снова послышался шепот, слабый, но отчетливый. Голос доносился с чердака над ее головой. Там кто-то был.

– Жозеф? – крикнула она и быстро взяла узкую лестницу, лежавшую около дальней стены амбара. Когда через несколько секунд Ева поднялась на заваленный сеном чердак, она с трудом подавила крик ужаса. Несколько вязанок были забрызганы кровью, на деревянном полу проступили темные пятна. На чердаке сильно пахло железом, а в углу на правом боку, в неуклюжей позе лежала Женевьева, ее бледно-голубое платье было все в крови. На животе виднелась черная страшная рана.

– О боже, Женевьева! – вскрикнула Ева и бросилась к ней, откинула с лица ее темные, перепачканные кровью волосы.