Кристин Ханна – Улица Светлячков (страница 3)
Она не раз пыталась припомнить, что делала дальше, что с ней происходило, но воспоминания ускользали, окутанные, точно туманом, жужжащим роем чужих людей. Она помнила лишь, как проснулась на грязной каменной ступеньке и увидела посреди опустевшей улицы полицейского на лошади.
Он нахмурился, глядя на нее со своего высокого насеста, и спросил:
– Девочка, ты здесь одна?
– Да, – только и смогла выдавить Талли, прежде чем расплакалась.
Когда он привез ее обратно в дом на Квин-Энн-Хилл, бабушка обняла ее, поцеловала в щеку и сказала, что вины ее тут нет.
Но Талли знала, что это неправда. Она плохо себя вела, что-то сделала не так. В следующий раз, когда мама вернется, она будет лучше стараться. Пообещает ей стать президентом и никогда-никогда больше не позволит себе ни перед кем извиняться.
Талли отыскала плакат с президентами США и выучила их всех, по порядку. Месяцами она рассказывала каждому, кто готов был слушать, что станет первой женщиной-президентом, и даже бросила балетную школу. В день, когда ей исполнилось одиннадцать, пока бабушка зажигала свечки на именинном торте и тоненьким, прозрачным голоском пела «С днем рожденья тебя», Талли все поглядывала на дверь, думая: «Вот сейчас», но в дверь так и не постучали, телефон так и не зазвонил. Распаковывая подарки, она изо всех сил старалась улыбаться. На столике перед ней лежал пустой альбом. Так себе подарок, если честно, но бабушка вечно дарила что-нибудь в этом духе – придумывала для Талли занятия, от которых не слишком много шума.
– Она даже не позвонила, – сказала Талли, подняв глаза.
Бабушка устало вздохнула.
– У твоей мамы немало… трудностей. Человек она слабохарактерный и давно сбилась с пути. Тебе пора бы перестать притворяться, будто это не так. Важно, чтобы ты сама была другой, сильной.
Этот совет Талли слышала уже миллион миллионов раз.
– Знаю.
Устроившись на потертом диване в цветочек, бабушка притянула ее к себе и усадила на колени. Талли обожала так сидеть. Она прижалась к бабушке потеснее, опустила голову на ее мягкую грудь.
– Бог свидетель, я бы очень хотела, чтобы твоя мама изменилась, но она пропащий человек. Это давно ясно.
– Поэтому она меня не любит?
Бабушка посмотрела на Талли. За очками в темной роговой оправе ее бледно-серые глаза казались огромными.
– Она тебя любит, просто на свой манер. Поэтому и возвращается.
– Не очень-то похоже на любовь.
– Это верно.
– По-моему, я ей даже не нравлюсь.
– Это я ей не нравлюсь. Много лет назад кое-что случилось, и я не… Впрочем, какая уж теперь разница. – Бабушка крепче прижала к себе Талли. – Уверена, когда-нибудь она будет локти кусать, что все эти годы ее не было рядом.
– А я смогу показать ей альбом.
– Вот и славно, – отозвалась бабушка, не глядя на нее. Помолчав, она добавила: – С днем рождения, Талли, – и поцеловала ее в лоб. – А теперь я пойду посижу с дедушкой, ему что-то сегодня нехорошо.
Когда бабушка вышла, Талли осталась сидеть на диване, уставившись на пустую первую страницу нового альбома. Это же будет идеальный подарок для мамы – показать ей все, что она пропустила. Но чем его заполнить? Своих фотографий у нее было совсем немного – почти все сделаны чужими мамами на чужих днях рождения или в школьных поездках. У бабушки глаза уже не те, ей с этими крохотными видоискателями не управиться. А мамина фотография вообще была всего одна.
Талли взяла ручку и старательно вывела число в правом верхнем углу страницы. Затем нахмурилась. Что еще написать?
С этого дня она начала собирать в альбоме нехитрые свидетельства своей жизни. Школьные фото, фото со спортивных соревнований, корешки от билетов в кино. Год за годом она тщательно документировала каждый свой счастливый день, старательно описывала, где была и что делала, и приклеивала билетик или квитанцию в качестве подтверждения. Постепенно она стала немного приукрашивать события, чтобы показать себя с лучшей стороны. Не врала, всего лишь чуть преувеличивала. Добавляла разные мелочи, чтобы мама могла по-настоящему ей гордиться. Альбомы заполнялись один за другим. На каждый день рождения она получала новый, и так продолжалось, пока ей не исполнилось четырнадцать.
Тогда что-то в ней переменилось. Она сама толком не знала, что именно. Грудь у нее выросла раньше, чем у остальных девочек в классе, может, дело было в этом; а может, ей просто надоело переносить свою жизнь на страницы альбомов, которые никто и никогда не просил полистать. В четырнадцать она решила: хватит. Сложила свои детские альбомы в картонную коробку и сунула ее в дальний угол шкафа, а бабушку попросила новых не покупать.
– Ты уверена, моя зайка?
– Угу, – ответила Талли.
Отныне она не будет и вспоминать о своей матери, отныне ей плевать. В школе она стала говорить всем, что мать утонула, катаясь на яхте.
Эта ложь принесла освобождение. Одежду она теперь покупала не в детских магазинах, а в молодежной секции – короткие футболочки в облипку, которые подчеркивали новообретенную грудь, джинсы-клеш с низкой посадкой, отлично сидевшие на заднице. От бабушки их приходилось прятать, но больших ухищрений это не требовало: надеваешь пуховый жилет потолще, прощаешься в дверях покороче – и можно выходить из дома в чем душа пожелает.
Она быстро заметила, что если одеваться как следует и вести себя определенным образом, то все самые классные ребята захотят с тобой тусоваться. По пятницам и субботам она говорила бабушке, что останется ночевать у подружки, а сама отправлялась кататься на роликах в Лейк-Хиллз, где никто не задавал вопросов про семью и ни у кого во взгляде не читалось «бедненькая Талли». Она научилась курить взатяг, не кашляя, а после отбивать запах жвачкой.
К восьмому классу она сделалась одной из самых популярных девочек в средней школе, завела множество друзей, и это ей здорово помогало. Жизнь бурлила, не оставалось времени думать о женщине, которая ее бросила.
И все же изредка она чувствовала себя… не то чтобы одинокой… но какой-то не такой. Оторванной от мира. Будто все люди вокруг – просто массовка.
Сегодня был как раз такой день. Она сидела на своем обычном месте в школьном автобусе, со всех сторон гудели разговоры. Казалось, абсолютно все болтали о своих семейных делах, а Талли сказать было нечего. Она не знала, каково это – подраться с младшим братом, поехать с мамой за покупками, поругаться с родителями и сидеть дома в наказание за то, что огрызалась. Когда автобус наконец затормозил возле ее остановки, она поспешно вскочила, но перед выходом нарочито громко прощалась с друзьями, махала им, заливисто хохотала. Притворялась; в последнее время она только и делала, что притворялась.
Когда автобус уехал, она поправила рюкзак на плече и поплелась к дому. И, едва повернув за угол, увидела фургон.
Он был припаркован напротив бабушкиного дома – все тот же красный, побитый жизнью «фольксваген». Даже виниловые наклейки с цветами на месте.
Глава третья
Было еще темно, когда зазвонил будильник. Кейт Маларки застонала и осталась лежать, уставившись на скошенный потолок. Ее тошнило от одной мысли о школе.
Восьмой класс как-то с самого начала не задался, и весь 1974-й вышел отстойным, целый год социального вакуума. Слава богу, хоть учиться осталось всего месяц. Только вряд ли на каникулах что-то изменится.
В шестом классе у нее было сразу две лучших подружки – они все делали вместе: выступали на конных соревнованиях, ходили в кружки, катались на велосипедах. Но летом, когда им исполнилось по двенадцать, все вдруг закончилось. У подруг просто крышу снесло, по-другому и не скажешь. Они курили травку перед уроками, часто прогуливали школу и не пропускали ни одной вечеринки. А когда поняли, что Кейт ничего этого делать не хочет, перестали с ней общаться. Совсем. Да только «хорошие» ребята в школе все равно обходили ее стороной – за то, что раньше дружила с укурками. Поэтому теперь ее единственными друзьями были книги. Она столько раз читала «Властелина колец», что многие сцены помнила почти наизусть.
И уже одно это не слишком способствовало повышению социального статуса.
Со вздохом она выбралась из постели. В крохотной кладовке второго этажа, которую только недавно переделали в ванную, она быстро приняла душ и заплела свои прямые светлые волосы в косу, затем надела очки – дурацкие, в роговой оправе. Такие давно вышли из моды, теперь все носят круглые, вообще без оправы, но папа сказал, что денег на новые очки пока нет.
Спустившись по лестнице, она подошла к задней двери, обернула штанины своих расклешенных брюк вокруг икр и сунула ноги в черные резиновые сапоги огромного размера, которые всегда стояли на крыльце. Переступая по грязи, точно Нил Армстронг по поверхности Луны, она приблизилась к хлеву на другом конце двора. Их старая кобыла, чуть прихрамывая, подошла к изгороди, поприветствовала хозяйку тихим ржанием.
– Привет, Горошинка, – отозвалась Кейт и, бросив в кормушку охапку сена, почесала мягкое бархатное ухо. – Я тоже по тебе скучаю, – добавила она, и это была чистая правда.
Еще два года назад они были неразлучны, Кейт каталась на Горошинке все лето, взяла кучу наград на сельской ярмарке Снохомиша.