Кристианна Брэнд – Смертельный номер (страница 47)

Ее снова стало радовать ощущение власти над другими. «Итак, спуститься к скале и сделать прыжок. Пусть они все соберутся на пляже, потом я сделаю еще прыжок, на сей раз немножко жестко. Это я смогу изобразить, и тогда у меня будет повод уйти к себе. Все они останутся на пляже, а я нырну в кабинку (надо оставить там полотенце с завернутым пакетом), сниму черный купальный ансамбль, намажусь поярче, растреплю рыжие волосы и, вся «лувейнированная», явлюсь на пляж опять. А если номер не пройдет, если первое появление в роли Лувейн крупным планом получится не лучшим образом, тогда можно, к примеру, сочинить встречу с шантажисткой Вандой Лейн (мы «встретились» у подножия скалы), и отсюда возможная странность в поведении, бледность, напряженное выражение лица.

Нет, я не боюсь. Я справлюсь, все получится, все так отлично подходит одно к другому, что просто не может не получиться! И посмотрите, как я спокойна, как собранна, как все держу под контролем. К тому же мне не в новинку играть роль» я десять лет без единого перерыва играла одну и ту же роль. А роль Лувейн — разве я не смогу? Эти туристы знакомы с ней всего дня три и почти все — очень поверхностно. Кроме Лео, конечно, но он виделся с ней чаще всего по вечерам, в сумерках, все же остальное время он старательно притворялся, что не замечает ее.

А мы с Лувейн так похожи? Конечно, в нас много кровного сходства: голос, фигура, походка. Десять лет назад я усердно трудилась, чтобы понизить голос, но теперь могу вернуться к нашему «родовому» тембру. Походка — я специально приучила себя семенить; надо только расправить плечи, пойти свободно и уверенно. К тому же кто обратил внимание на ее походку за эти несколько дней, в основном проведенных в дрянных шарабанах, кто рассматривал ее осанку, кто будет на это смотреть после того как… найдут убитую, ну кому будет дело до слегка изменившейся одной из туристок-попутчиц? Они видели-то ее всего два-три дня, а я — я видела ее с детских лет, знаю каждый ее взгляд, привычное движение, каждое — придуманное мной же — словечко. Короче, она была, можно сказать, частью меня. Ведь это я помогла ей создать такой образ, я знала все, о чем она думала, когда что-то делала или говорила в этом образе, знала как облупленную. И разве я так глупа, чтобы не суметь стать, по сути говоря, своим же вторым «я»? Стоит только все тщательно просчитать. К тому же…

К тому же в награду за прекрасное перевоплощение я получу потрясающую новую жизнь, без подростковых сдержанности и робости, сковывавших меня, которые потребовалось превратить в привычку, новую жизнь с желанным моему сердцу, истосковавшемуся по любви. А если провал — то смертная казнь через повешение.

«С ресницами очень постараться придется. Из-за этих волосков моя жизнь может повиснуть на волоске, — цинично пронеслось в ее уме. — Нельзя же появляться в образе Ванды Лейн с Лулиными накладными. Даже если обойтись без них, показавшись первый раз на несколько минут в роли Лувейн, то когда я окончательно приму ее облик и сбегу на пляж, без них уже мой «смертельный» номер не пройдет. А их наверняка слишком долго прикреплять, пока я буду переодеваться в кабинке… Ладно, надо рисковать: ресницы прикреплены к полоске ткани, нужно просто прилепить ее клеем, наложив по верхнему веку — возиться с этим яичным белком некогда. А если они потом растреплются — так что ж? Над Нулиными «гримировочными» средствами вечно смеялись, и она на это не обижалась. Можно достать зеркало и каждые пять минут подправлять макияж — это ни у кого не вызовет удивления: Лувейн делала так по двадцать раз на день.

Осталась одна загвоздка: как избавиться от мокрых черных купальных принадлежностей? Понятно, что Ванда Лейн пойдет в них к себе в комнату. Как же тогда вернуть их туда? Надо, видимо, спрятать их в красный пакет и держать при себе. Когда-то мы все равно пойдем, как обычно, в гостиницу, и тогда я должна — должна перекинуть их через перила у ее комнаты. Это будет несложно. (Дай бог, чтобы никто из них не задумался, почему это Ванда Лейн, переодевшись, завернула все в полотенце, вместо того чтобы развесить сушиться!)».

Послышался бой часов. Прошло полтора часа с тех пор, как солнечный свет затмился в двери на балкон, полтора часа — с тех пор как Лувейн вошла и остановилась, улыбаясь, в белом купальнике с красными маками. А теперь в этом белом купальнике стояла она, Ванда Лейн, - и не улыбалась. Она стояла перед зеркалом и пристально всматривалась в послушно заулыбавшееся лицо, лицо, которое столько раз смотрело на нее, только не из зеркала. Очень похожее лицо, то же самое лицо: глаза широко открыты, с помощью теней и карандаша подведены так, чтобы соответствовать дугам подведенных кверху бровей, щеки нарумянены и их очертания немного изменены, рот густо намазан алым — и все это обрамляют ярко-рыжие крашеные волосы. То же самое улыбающееся лицо, которое столько раз улыбалось ей, — никакой разницы, только улыбка зловещая.

Ванда оторвала взгляд от зеркала и распахнула окно, чтобы яркое солнце досушило рыжие локоны. Где-то хлопнула дверь, и на балкон неторопливо вышел инспектор Кокрилл…

— Вряд ли стоит объяснять все в подробности, — заговорил инспектор Кокрилл, когда лежавшую в полуобмороке Ванду Лейн подняли с пола и увели в полицейскую машину. — Обвинив миссис Родд, Ванда решила рассказать нам всю правду и выдать себя полиции. И все продемонстрировала — только никто из нас не догадался. Она изобразила Ванду, которую якобы играла Лувейн. И какими же тупыми и слепыми глупцами были мы, решив, что она Лувейн, играющая Ванду? Нас смутил рыжий локон, выбившийся из-под черной шапочки, он обманул нас всех, и никто ни на миг не подумал, что перед нами настоящая Ванда Лейн. Но сама она о нашей глупости не знала, она продолжала играть себя, и сделала бы прыжки в воду и все прочее. Ванда пошла на это, боясь, что Лео Родд возненавидел ее за клевету на миссис Родд. Она признавалась перед всеми, что она — Ванда Лейн, ибо считала, что он больше не любит ее и поэтому ей больше нечего терять. Но тогда, когда она готова была выдать себя начальнику полиции, произошло непредвиденное: миссис Родд вмешалась и спасла ее, а Лео Родд сказал: «Хелен, я буду всю жизнь благодарен тебе за то, что ты сделала для Лувейн». За то, что ты сделала для Лувейн. Ванда торжествовала: она ошиблась, Лео Родд все-таки любит ее, значит, есть для чего жить, а мы все еще верим, что она Лувейн.

Сесил сидел, подперев подбородок ладонью, и, задумавшись о фразе Лео Родда, вдруг вспомнил:

— В тот день, уже позже, когда Ванда отлеживалась после спектакля, я говорил с ней об этом, и она сказала.. Да, правильно, она сказала: «Вы никогда не поймете, и никто не поймет, что значат для меня эти слова».

— Они значили то, что ее по-прежнему принимают за Лувейн; это, вне сомнения, придало ей смелости. Она наверняка стала считать себя непогрешимой, раз ей удалось всех нас обмануть, полностью перевоплотиться в Лувейн и избежать наказания. Да, мы были озадачены, потому что всем нам, пусть в разной степени, Лувейн понравилась. Понравилась, — вынужден был мрачно признать инспектор Кокрилл, — насколько может человек понравиться за считанные дни. Но вот новая Лувейн нам уже почему-то не нравилась. Как-то сразу ее остроты стали плоскими и глупыми, часто она оказывалась черствой там, где настоящая Лувейн не была бы такой. И она обращалась к миссис Родд «милая моя». Лувейн так обращалась ко всем, кроме миссис Родд. Настоящая Лувейн обладала достаточной деликатностью, чтобы не быть фамильярной с миссис Родд. Что же касается мистера Родда…

Лео Родд сидел рядом с Хелен у заклеенной плакатами стены.

— Я был совершенно сбит с толку, — заговорил он. — Я любил Лувейн, знал, что Лувейн… ну, в общем, та, кого надо любить, и вдруг понял, что не могу. Я пытался, просто заставлял себя вернуться к чувству любви, но… ничего не получалось, я был в полной растерянности. Нет, я не разлюбил ее, увлечение не иссякло, как в обычной интрижке… — Он не держал жену за руку, не смотрел на нее, но знал: хотя ей сейчас очень больно, она его понимает. — Я полюбил Лувейн, ничего не мог с этим поделать — это нагрянуло на нас одновременно, и возникла любовь. И вдруг — любви не стало. — Лео взглянул на пол, где совсем недавно рыдала и унижалась Ванда, и сказал: — Слава богу, что к этой я не чувствовал ни капли любви. Слава богу, что ни разу не обнимал ее. Да будет проклята ее душа, что она посмела подумать, будто станет для меня… Лувейн.

Повисла тишина, но Сесил нарушил ее фонтаном домыслов и восклицаний, как бутылка шампанского, в конце концов откупоренная… И как могла Ванда так вести себя с миссис Родд, и этот номер с юбкой из лоскутков, такой потрясающий и такой простой, удивительно в струю пришедшийся…

— С юбкой?

— Юбка из лоскутков, дорогие мои, неужели забыли? Она надела ее на похороны Ванды Лейн… э-э… то есть на свои похороны. Ох, только подумать, как жутко и все же потрясающе: ведь тем самым она отбрасывала от себя весь ужас совершенного убийства… Ну, в каком-то смысле. А на самом-то деле это были похороны бедной милой Лули, — добавил он более сдержанно. Вспомнив о похоронах, Сесил не пожалел о том, что потратился на траурный костюм: он, кстати, очень пригодится для маленьких интимных вечеринок в холодные зимние вечера (о последнем мистер Сесил, конечно же, умолчал). — Так вот, юбка. Ванда была в ней на похоронах, а потом, когда мы возвращались на пароходике, у нее произошла размолвка с мистером Роддом. Я видел, мистер Родд, я наблюдал за вами; а потом вы оставили ее и пошли к миссис Родд, подсевшей ко мне за столик, и попросили ее вытащить занозу у вас из пальца. Это, видимо, вывело ее из себя — Ванду Лейн, я имею в виду. Она спустилась до самого конца корабля, на корму или как там это называется. И, дорогие мои, что было у нее за лицо! В нем были страх и злость. Наверняка она уже тогда прикидывала, как отомстить миссис Родд: потому что мистер Родд всегда просил о помощи жену. И наверняка именно тогда она поняла, как одним махом отомстить и заодно отнять у мистера Родда его помощницу, чтобы он обо всем просил только ее, Лувейн-Ванду. Как говорит мистер Кокрилл, к ней стало приходить ощущение власти над людьми.