Кристианна Брэнд – Кот и мышь (страница 10)

— Вы... видели меня?

— Я этого не говорила. Я только сказала, что не спала. Миссис Лав неуверенно улыбнулась.

— Надеюсь, я не напугала вас, дорогая? Конечно вы поняли, что это я?

— Разумеется, — сказала Тинка. — Мне показалось, что вы выглядите очаровательно.

Женщина вышла. Катинка оделась, подкрасила лицо, пользуясь имеющейся в сумочке косметикой, и спустилась на первый этаж. Дверь столовой была открыта. Карлайон завтракал в комнате.

Тинка не ожидала, что один его вид снова вызовет у нее дрожь в коленях. Она не могла притронуться ни к овсянке, ни к бекону, ни к яйцам и тосту с желтым валлийским маслом, а только потягивала кофе. Карлайон после первого приветствия хранил молчание, но казалось, будто он подыскивает нужные слова.

— Вы выглядите ужасно сердитой! — сказал он наконец, нервно откинув со лба прядь волос.

— Вам незачем стараться быть вежливым, — отозвалась Тинка. — Я уйду, как только смогу. Не беспокойтесь.

Карлайон уставился на тост и варенье.

— Знаю, — вздохнул он. — Но теперь я... не хочу, чтобы вы уходили.

Сердце Тинки перевернулось несколько раз.

— До сих пор ваше гостеприимство было не слишком ободряющим.

— Знаю, — виновато повторил Карлайон. — Уверен, что вы понимаете причины. Но теперь мы могли бы все исправить...

«Теперь, когда я видела лицо, — подумала Тинка. — После этого мне нельзя позволить уйти отсюда. Женщина рассказала ему, и они договорились втроем, что он должен использовать свое обаяние и уговорить меня остаться. А я вот-вот попадусь на удочку!» Ловко эксплуатируемая сексапильность — излюбленный арсенал дешевого сердцееда, который годами изучал молодых женщин с таящимся в глубине их ослиных сердец жгучим желанием обзавестись колыбелью. Какое имеет значение, что это не был ослепительный шарм, сопровождаемый изысканной одеждой, орхидеями, искрометным остроумием и комплиментами? Карлайон использует свое обаяние, чтобы принудить ее остаться, потому что они боятся ее отпускать. А самое скверное, что она готова продать свою бессмертную душу за то, чтобы ответить «да».

Послышалось звяканье. Маленькая разносчица молока появилась из-за угла дома и двинулась мимо окна столовой, неся два полных бидона. Катинка вскочила и подбежала к окну, едва не споткнувшись.

— Мисс Джоунс! — воскликнула мисс Эванс. — Это вы?

— Доброе утро, мисс Эванс.

— Вчера вечером я все время смотрела на реку, но не увидела, как машут платком у брода, поэтому решила, что все в порядке. А джентльмен?..

Карлайон не должен знать, что Катинка виделась сегодня утром с мистером Чаки, что в доме уже два посторонних, которые знают о Лице...

— Я ничего о нем не знаю, — ответила она, слегка повысив голос. — Разве он не вернулся? А сейчас вы не могли бы перевезти меня в вашей лодке?

Краем глаза Тинка видела, как плечи Карлайона слегка поникли. Он положил на тарелку вилку и нож и резко поднялся.

— Прошу прощения... разумеется, если вы хотите уехать... — Пожав плечами, Карлайон вышел из комнаты.

Итак, ее никто не удерживает. Как говорил мистер Чаки, вся история с Амистой — полнейшая чепуха, какая-то нелепая путаница, которая в один прекрасный день выяснится сама собой... Ведь мистер Чаки тоже отрицал существование Амисты и потом убедительно объяснил кажущуюся непоследовательность этого отрицания. Возможно, вся тайна объяснится так же легко? «Я могу это проверить, — подумала Катинка. — Эта женщина приходит сюда каждый день. Если в доме есть молодая девушка, она должна знать об этом». Тинка высунулась из окна и снова понизила голос:

— Мисс Эванс, вы когда-нибудь видели Амисту?

— Кого? — озадаченно переспросила маленькая женщина.

— Молодую девушку, которая живет здесь или жила раньше. Наверное, вы видели ее, когда приносили молоко?

— Здесь нет никакой девушки, — сказала разносчица молока. — И никогда не было. Только мистер Карлайон, миссис Лав и Дей Джоунс.

— Но здесь есть девушка, — возразила Тинка. — Я видела ее прошлой ночью — она приходила в мою комнату. Толком разглядеть ее лицо я не могла — его искажали лунный свет и тени от оконных занавесей. К тому же я переутомилась, и у меня разыгралось воображение. Но в доме есть девушка — у нее ногти покрыты красным лаком. Это я видела четко.

В ярко-голубых глазах отражалось сомнение.

— Если вы ее видели, то почему не заговорили с ней?

— Я... у меня была путаница в голове... Короче, я не стала с ней говорить — вот и все. Но я знаю, что она здесь. Она в течение нескольких месяцев писала мне из этого дома. Вы все утверждаете, что ее никогда тут не было. Но в таком случае, как она могла описывать дом, людей и вещи в нем, сиамского кота и все, что здесь происходило день за днем? Конечно, она была здесь все время! Я хочу знать, где она сейчас. Уже несколько недель я не получала от нее известий...

— Возможно, она уехала, — вполне логично предположила маленькая женщина.

— Тогда почему все говорят, что ее никогда здесь не было? Тут есть что-то странное. Мне не нравится этот дом — по-моему, в нем происходит что-то ужасное... Что случилось с этой девушкой?

День был чудесный — дождь вымыл долину, а зелень сверкала на солнце, скрывая ее безобразную черноту. Даже угольные конусы на горе по другую сторону реки обладали своеобразной суровой красотой, симметрично созданной человеческими руками на фоне несимметричных красот, сотворенных руками Бога. Катинке припомнилась «Баллада Редингской тюрьмы»... «Нет, не смотрел никто из нас с такой тоской в глазах на лоскуток голубизны в тюремных небесах...»^{19} «Над головой голубое небо, рядом высокие горы, а этот дом — тюремная камера, где я буду чахнуть, прикованная собственной глупостью. Но была ли прикована к этой камере и Амиста — юная девушка, которой Карлайон говорил, что происхождение, возраст и состояние не должны препятствовать их браку? Я не могу уйти, оставив ее здесь, но... Откуда я знаю, что эти люди не живут за счет таких ловушек, в которые заманивают одиноких женщин не первой молодости, у которых отложено немного денег в нейлоновом чулке? Что, если Карлайон подсунет мне брачную лицензию и бланк для страхования моей жизни?»

Разносчица молока звякнула бидонами.

— Жаль, что не могу вам помочь, девочка моя. Тут какая-то путаница, но вам лучше оставить все как есть и переправиться через реку в моей лодке.

«Как терпеливы сельские жители! — думала Тинка. — Если тайны их не касаются, лучше оставить все как есть... Эта женщина старше меня не более чем на десять лет, но я дрожу и что-то лепечу, влюбившись как глупая школьница в этого деревенского обольстителя, а она так благоразумна и невозмутима...»

— Вы в самом деле думаете, что я не должна остаться здесь и постараться помочь этой девушке? — спросила Тинка.

— Я никогда не видела здесь никакой девушки, мисс Джоунс, — сказала мисс Эванс и быстро зашагала к задней стене дома, покачивая бидонами.

Тинка вспомнила фразу в одном из бесчисленных писем Амисты: «...Мне не с кем словом перемолвиться, кроме двух слуг и женщины, которая приносит молоко...» Горы за окном манили к себе, предлагая свободу. Она отвернулась от них с той же тоской, с которой заключенный отворачивается от клочка голубого неба.

Карлайон разговаривал с мистером Чаки в холле. Чаки, вновь войдя в роль полицейского, чопорно поклонился мисс Джоунс, взглядом советуясь с Карлайоном, как ему следует себя вести. Тинка была рада, что он будет присутствовать, когда она объявит о своих намерениях. Подбегая к окну, она снова слегка растянула лодыжку и теперь воспользовалась этим, хромая вовсю.

— Простите, мистер Карлайон, если я покажусь вам невежливой, но беда в том... — Тинка покосилась на своего коллегу по заговору, наблюдая за его реакцией, — что я опять повредила лодыжку, когда бежала через столовую...

— Вы хотите остаться? — Сердце Катинки судорожно забилось, когда она услышала нотки радости в его голосе. Он быстро постарался скрыть их, добавив с суховатым кивком, что сожалеет о столь печальном поводе. Но его суровое лицо смягчилось, а на губах мелькнула жалостливая улыбка. Она выглядела такой маленькой, а рот у нее дрожал, как у ребенка. Мистер Чаки наблюдал, как краска медленно возвращается на ее щеки. Бедной девочке придется нелегко, подумал Чаки и вежливо поинтересовался, по-прежнему ли мистер Карлайон желает, чтобы он покинул дом, учитывая... хм... Он бросил взгляд на Катинку.

— Да, — кивнул Карлайон. — Все будет в порядке. Произошло какое-то недоразумение. Вы можете вернуться вместе с мисс Эванс. Я дам вам записку для вашего начальства.

— Я поступил правильно, придя сюда, сэр? — спросил Чаки.

— Да-да, абсолютно правильно, — ответил Карлайон. Тинка видела, что инспектор Чаки начал ему надоедать. Он повернулся к ней: — Может быть, вы передадите с мистером Чаки письмо в отель в Суонси, чтобы оттуда прислали ваши вещи? Дей Джоунс мог бы привезти их.

Итак, мистер Чаки собирался оставить ее в одиночестве. Но если с ней что-нибудь случится, полиция будет знать... Тинка не могла обратиться к нему, как к полицейскому, зато также могла передать ему «записку для начальства». Она вернулась в столовую, взяла бумагу и ручку, написала администраторше отеля, объяснив ситуацию и попросив взять несколько вещей из ее комнаты, а потом приступила к посланию в полицию. Катинка сообщала, что подозревает обитателей «Пендерина», так как девушка, которая жила там, похоже, исчезла, просила выслушать мистера Чаки и обратиться за подтверждением в редакцию журнала «А ну-ка, девушки». Она остается здесь, чтобы попытаться разузнать побольше, а если от нее в течение трех дней не поступит дальнейших известий, значит, с нею также что-то случилось. Заклеив конверт дрожащими пальцами, Тинка направилась в холл с письмом в руке.