Кристиан Жак – Фараон (страница 25)
Но Сатью ждут еще сюрпризы: я веду ее в часовню, где скульпторы Золотого Жилища установили ее собственное изваяние.
– Амон не правит без супруги Амонет, а я не правлю без тебя. В твоей магии – секрет жизненной силы царственной четы, и это ты будешь заботиться о силе этого храма[58].
Сатья закрывает глаза и погружается в продолжительную молитву. В этом скульптурном ансамбле воплощена ее функция, которая превыше ее человеческой сущности и задача которой – сохранять гармонию в мире смертных. Я люблю эту женщину. Я преклоняюсь перед этой царицей. И осознаю, что поставил перед ней задачу нечеловеческой сложности, не скрыв ее истинного размаха.
Сатья обращает свой взор на меня, и он пронзает мне душу. Она видит не мужчину, но царя, соединившего в себе двух непримиримых братьев, Гора и Сета, жизнь и смерть.
И только теперь, в этот миг, я становлюсь тем, чем мне быть предначертано, – я фараон!
43
Сатья не хочет уходить из храма, задерживается в каждой зале, в каждой часовне. Упивается сценами подношений, нарисованными в теплых тонах, переживает все этапы ритуалов, служащих единению человека с божественным.
И тут замечает пустое пространство.
– Четыре зала я отвел под свой «Ботанический сад», – поясняю я. – На их стенах будут изображены растения и звери как символ творения, этого бесконечного восхваления бога Амона. Все создания, даже необычные, найдут тут свое воплощение. И чтобы сделать все правильно, мне придется уехать.
– И снова в Палестину?
– Там я зарисую формы жизни, которых недостает в моей энциклопедии. А мое присутствие искоренит саму идею бунта. В этот раз, Сатья, никакая опасность мне не грозит.
Благодаря упорной работе и многочисленным репетициям под руководством матери, певица Меритре совершенствовала свое искусство. Модуляции ее голоса, которым она теперь владела в совершенстве, очаровывали слушателей в храме, на празднествах и на частных пиршествах.
Красота и талант Меритре привлекали множество воздыхателей, которых она отваживала довольно сухо. Пение и музыка – вот все, что наполняло ее жизнь, так что многим она представлялась особой надменной и неприятной.
Только два человека в целом мире знали ее тайну – мать и подруга Сатья, царица Египта. Меритре была влюблена в фараона, и другому мужчине ее не покорить… До самой смерти она решила быть верной Тутмосу.
Участь эта не казалась Меритре жестокой, она не испытывала ни разочарования, ни ревности. Разве мало подарков получила она от судьбы?
Видеть Тутмоса – этого хватало для ее счастья. И где бы и когда бы она ни выступала, она пела для него.
Сатья не отталкивала ее, даже наоборот, и их дружба продолжалась. Молодые женщины часто виделись, и Сатья доверила Меритре преподавание в классе музыкальной школы, являвшейся гордостью Дома Царицы.
Певица восхищалась великой царской супругой наравне с остальными придворными, которых та очаровала. Сатья как никто другой была достойна высокого положения, ибо не кичилась и вела себя очень скромно.
Меритре было позволено нянчить царского сына, и дитя улыбалось, едва заслышав колыбельную, которую она пела с бесконечной нежностью.
Сатья, растрогавшись, с трудом сдерживала слезы.
Приход Тьянуни не предвещает добрых новостей… Серьезный, с железной выдержкой, он своим мастерским управлением сетью соглядатаев, проживавших на вражеских землях, заслужил хвалу, которую ничуть не искал. Обычно его доклад завершается словами: «Мы контролируем ситуацию».
– Опять мятеж?
– Слишком сильно сказано, ваше величество. Незначительные волнения на Тивериадском озере. Думаю, небольшого карательного отряда хватит.
– Если я приведу туда армию, спокойствие в регионе восстановится?
– Еще бы! Но массированное наступление не представляется необходимым.
– Нужно запасти побольше самого качественного папируса! Мне придется много рисовать.
Неужели опять? По очередным чудачествам Северного Ветра Старик догадался, что пахнет новым походом.
– Пора собираться?
Ослик поднял правое ухо.
– Странно… Я не слышал ничего насчет восстаний в сиро-палестинских землях, цены сбавили до разумных пределов, наследник в отличном здравии. Словом, все идет как нельзя лучше, но мы идем в поход!
Северный Ветер подтвердил – это правда.
Заинтригованный Старик, который во дворце давно стал своим, попытался разжиться сведениями у писца, ведавшего мобилизацией. Действительно, фараон сам поведет армию в Палестину, но дело не в очередном восстании: цель – проследить за порядком и показать возможным бунтовщикам, что Тутмос блюдет свою власть.
Старику предстояло отвечать за снабжение войска припасами, а в начальники ему дали Антефа. Северный Ветер, возведенный в сан наиумнейшего из ослов, удостоился также беспримерной чести – перевозить писчие принадлежности фараона.
Созерцая мою вечную обитель на западном берегу Фив, рука об руку с Сатьей, я получил божественное откровение о метаморфозах света.
В Комнате Возрождения[59], где будет покоиться мой саркофаг – «хозяин жизни», начнется великое путешествие к звездам, этой обители «правогласных»[60]. Поэтому в ней должны быть начертаны заклинания, необходимые для успеха этой опасной переправы.
Знать таинственную силу, способную победить смерть; знать слова формулы созидания; знать двери и пути; знать вечный маршрут великого бога – вот чему я научился за годы увлеченных исследований, изучая писания древних. Теперь мне предстоит перенести на стены своей гробницы главы написанной мною книги.
– Двенадцать часов, двенадцать этапов путешествия солнечной ладьи по просторам ночи, чтобы попасть с запада на восток и возродиться на рассвете, – говорю я Сатье. – Это ли не продолжительность правления царя, моего правления? Эти часы я нарисую собственноручно, передавая открывшийся мне глубинный смысл.
Местный мастер приносит мне палетку, чернила, кисти, и на глазах у царицы я начинаю рисовать фигуры и иероглифы, составляющие «Первый час ночи».
44
Раз десять Лузи мог погибнуть, но чудом спасался от крокодилов и змей. Он ловко управлялся с деревянным шестом, которым, как оказалось, удобно было отбиваться, а еще страстно желал жить, – это и позволило ему выбраться из тростникового ада там, где болото наконец закончилось.
На небольшом островке он увидел рыбацкую хижину. Из нее вышел старик и стал наблюдать, как Лузи причаливает к берегу.
Как приятно ощутить под ногами твердую землю!
– Ты откуда взялся, парень?
– Заблудился в зарослях папируса.
– Я спрашиваю, родом ты откуда?
– Из деревни, в нескольких часах ходу.
– Я такой не знаю! А что, если ты сириец и сбежал из лагеря, где держат военнопленных?
Лузи в ярости набросился на старика и задушил его. Не для того он сбегал с каторги, чтобы этот сморчок его выдал!
– Что тут за шум? – послышался срывающийся голос жены рыбака.
Их с Лузи взгляды встретились, и в следующий миг он сломал старухе шею.
Не моргнув глазом сириец сбросил трупы в мутную воду, затем обшарил хижину. Горшок пива, ячменные лепешки, сушеная рыба, дыни… Лузи напился и наелся досыта, переоделся в грубую тунику.
В окрестностях оставаться было опасно. Свою барку он затопил, шест сломал, чтобы не оставлять следов. Сюда наверняка заглядывают и другие рыбаки.
Беглый пленник, убийца… Если попадется, его казнят. Единственный шанс – идти на север, в Палестину, где можно укрыться в каком-нибудь враждебном фараону племени.
Перейти границу, не встретив вражеский патруль, – задача не из легких. И потом Лузи не собирался прятаться до конца своих дней. Его цель не изменилась – убить Тутмоса.
Одна догадка повлияла на его планы: опасаясь наказания, надзиратели не сообщат о побеге наверх, соврут, что пленник утонул. Писец-учетчик сделает в своих записях пометку «умер», даже не поинтересовавшись участью незадачливого сирийца.
Если в глазах закона Лузи мертв, то и искать его не станут, и можно еще на какое-то время задержаться в Египте. Убедив себя, что так и обстоит дело, сын принца Мегиддо направился на юг.
Не поход, а приятная прогулка! Продвигаясь к Тивериадскому озеру, египетское войско не встречало сопротивления, даже наоборот – население приветствовало солдат фараона, где-то, может, и не очень искренне, но… Город, заподозренный в мятежных настроениях[61], поспешно распахнул ворота, и старейшина распростерся перед Тутмосом, моля о пощаде. Злоумышленников задержали и передали сведущим судьям.
Ни старейшину, ни горожан Тутмос наказывать не стал, и в городе его, «милостивого покровителя», превозносили чуть ли не до небес.
По мнению Старика, поступил молодой государь мудро: насилие – это крайнее средство, к которому прибегает победитель. Даже если радость и признательность завоеванного народа показные, лучше так, чем горы трупов…
С тех пор как Северного Ветра повысили в чине, Старик питался из командирского котла, куда более богатого, нежели тот, что был положен простым пехотинцам. Так что за время этой прогулки по Палестине он успел попробовать разные блюда из мяса, поджаренного на открытом огне, с новыми, необычными подливками.