Кристиан Винд – Интроверт (страница 14)

– Я хочу послушать одну песню.

– Какую?

– Не твое дело, Чистюля, – я в исступлении задрыгала ногами. – Немедленно дай мне мой плеер!

Наступила минута тишины. Ну, или час. Не знаю – меня то и дело вырубало, и сознание радостно отключалось, погружая мой мозг в подобие непроницаемой комы.

– Я отдам твой плеер, если ты выпьешь таблетку.

– Что за таблетка? – я попыталась приподняться на локтях, и тут же ощутила, как внутри моего черепа взорвалась огненная граната. – Если это аспирин, то тогда пей его сам.

– Почему?

– Потому что у меня аллергия на аспирин!

Я услышала, как он тяжело вздохнул. А потом где-то рядом с моим ухом с громким стуком опустился на твердую поверхность стеклянный стакан.

– Нужно было сразу высадить тебя из машины, – в его интонации проскользнуло холодное раздражение.

– Ну прости, что у меня с рождения острая аллергическая реакция на этот препарат, – я повернулась на бок, обхватив пульсирующую от боли голову руками. – Не все в этом мире настолько идеальны, как ты. Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь смириться с этим!

Гребаный красавчик. Почти уверена в том, что у него ужасный характер. Такой тяжелый, мерзкий и придирчивый. Как у одиноких стариков в доме престарелых.

– В природе существуют жаропонижающие препараты, на которые у тебя нет аллергии?

Он сделал демонстративное ударение на слове «нет» и замолчал, ожидая моего ответа.

Конечно, они существуют, чертов Чистюля! Вот только тебе об этом знать совсем необязательно.

Во-первых, чаще всего мне не нужны никакие таблетки – достаточно отлежаться в постели пару дней. В прошлый раз, когда я подхватила бронхит, гоняя мяч с черными ребятами из гетто, я просто валялась в кровати дни напролет, пила чай с лимоном из своей уродской оранжевой жирафокружки и ела принесенные мамой апельсины (и была вынуждена от скуки таращиться в экран телека, на котором безостановочно крутили какую-то жуткую любовную тягомотину на испанском языке).

А во-вторых… Во-вторых, я прекрасно знаю о том, что произойдет, как только я оклемаюсь.

Стоит градуснику в моей подмышке показать нормальные цифры, ты тут же бесследно растворишься в синей дали, и я тебя больше никогда-никогда не увижу.

Я догадываюсь, почему ты меня пожалел. Почему все же не выставил из своей машины, хотя хотел это сделать. Я тебе кого-то очень сильно напоминаю. Не важно, кого. И совсем не важно, чем именно. Если бы не это обстоятельство, сейчас я бы торчала не в твоем теплом номере, а где-нибудь на промерзлой трассе, пытаясь придумать, в какую щель мне забиться, чтобы не сдохнуть от холода.

Конечно, это очень обидно. И даже немного больно. Как будто на кончик пальца пролилась капля кипятка: вроде ничего такого уж страшного, но игнорировать эти неприятные ощущения все равно не выходит. Так и здесь. Он рядом только потому, что я на кого-то там похожа. И все.

Не потому, что я – это я. Не потому, что я ему понравилась. И даже не потому, что он втайне лелеет коварные планы по затаскиванию меня в свою койку. Просто я та, кто неведомым образом переносит его сознание в прошлое. Вот и все… Черт.

– Софи, – прозвучал ледяной голос прямо над моим ухом. – Ответь на мой вопрос.

– Я не знаю, – нагло соврала я, укутываясь в одеяло до самых бровей. – Когда я болею, таблетки мне дает мама. У меня не было необходимости расспрашивать ее о том, что именно она подсовывает мне под нос.

– Ты не знаешь о том, какие препараты тебе разрешены?

– Ты что, глухой или вроде того? Я только что тебе все объяснила!

– Хорошо.

Он поднялся с края постели, прогладил рукой смявшуюся на груди рубашку, расправил широкие манжеты и наклонился к спинке кресла, на которой был аккуратно разложен его осенний плащ.

– Куда-то собрался? – будто мельком поинтересовалась я.

– Да.

Он быстро набросил плащ на свои худые плечи, педантично застегнул все пуговицы, включая самую верхнюю, а затем повернулся в сторону кровати и смерил меня каким-то странным взглядом. Обычно так на меня смотрела мама, когда я пыталась ей соврать.

– Я скоро вернусь, – бесцветно произнес он. – Под креслом у входной двери остается мой чемодан. Он очень важен для меня, Софи. Пожалуйста, не прикасайся к нему.

– Гениально, – выдохнула я, закатив глаза. – Ты ведь понимаешь, что после этих слов я теперь все время буду думать об этом чертовом чемодане?

– Софи…

– О, да ладно, – я неопределенно взмахнула рукой, высунутой из-под одеяла. – Что там может быть такого важного? Твоя детская пеленочка с утятами? Голые фотки бывшей? Или, может быть, твой поддельный паспорт?

– Софи, – голос мистера Чистюли стал настолько холодным, что мне показалось, будто по моей спине поползли колючие мурашки. – Я не разрешаю тебе прикасаться к этому чемодану. Это очень простая просьба.

– Скажи, что внутри, – я не без труда оторвала горячую голову от подушки и бросила заинтересованный взгляд в сторону входной двери. – И тогда мне незачем будет к нему приближаться.

А затем мои глаза встретились с черными зрачками мистера Чистюли. И в это мгновение я четко осознала, что он не шутит со мной. И даже не думает об этом.

Его бледное лицо застыло от напряжения. Поджав бледно-розовые губы, похожие на заснеженные лепестки чайной розы, он таращился прямо на меня. И в этом взгляде было что-то… Странное.

– Ладно-ладно, – я откинулась обратно на постель и прикрыла веки. – Как скажешь!.. Мне просто стало интересно, что такой человек как ты может таскать в этом пыльном куске дерьма.

– Я просил тебя внимательнее следить за своим языком. Ты даже этого сделать не в состоянии.

Мне показалось, что он разочарованно вздохнул. А потом я едва не подскочила на месте от оглушительного грохота захлопнутой двери.

Чертов Чистюля чуть не сорвал ее с петель!

– Ого, – приподнявшись на локтях, я с интересом оглядела опустевшую спальню. – Как легко вывести его из себя…

Повалявшись в постели еще несколько минут и потаращившись в потолок, белеющий над моей головой, я выскользнула из-под одеяла и опустила голые ступни на пушистый коврик.

За окном номера протяжно насвистывал ветер. Из-за смежной стены доносилось почти неразличимое монотонное бормотание телека. В соседней комнате кто-то явно смотрел вечерний выпуск новостей.

Не думаю, что мистер Чистюля шутит. У него явно какой-то пунктик насчет этого древнего чемодана. Но почему он так психует? И что именно он в нем прячет?

– Я не собираюсь его открывать, – громко заявила я в пустоту, на всякий случай оглядевшись по сторонам и прислушавшись к тишине, повисшей за входной дверью. – Просто немного на него посмотрю. Это что, преступление?

Я поднялась с кровати. Перед глазами по-прежнему плясали какие-то яркие пятна. Ворочать головой было тяжело и больно. Как будто она внезапно стала металлической. В груди мелко похрипывала противная мокрота. Я закашлялась, постаравшись от нее избавиться. Но вместо облегчения испытала только новую порцию неприятных ощущений. Голова тут же разнылась сильнее прежнего.

Поморщившись от боли, я немного постояла на месте, пытаясь прийти в себя.

– Кто вообще так общается с проблемными подростками, – пробормотала я себе под нос. – Это все равно, что припарковать в черном квартале кабриолет и уйти, оставив ключи в замке зажигания. Кто-то явно никогда не жил в гетто.

Я видела его коричневый чемодан. Большой, очень старый, кое-где успевший заметно потемнеть. На его потертых кожаных углах уже почти не осталось прежней краски. Он послушно стоял под креслом у самой двери, печально поблескивая металлической защелкой.

– Просто посмотрю, – повторила я. – В самом худшем случае, потрогаю одним пальцем. Вот этим…

Я вытянула вперед указательный палец. А потом на всякий случай протерла его краем своей толстовки.

Он даже ничего не узнает. Я не настолько тупая, чтобы хватать чемодан руками или пытаться его открыть. По сути, я даже не собираюсь его трогать. Так что я никоим образом не нарушаю просьбу мистера Чистюли. Он ведь не упоминал о том, что на его чемодан нельзя пялиться. Верно?..

Я плюхнулась коленями на холодный пол в нескольких сантиметрах от края кресла. Большое, мягкое и плюшевое, оно покорно пылилось в углу спальни, раскорячив свои деревянные ножки.

«Ф.М.»… Что это за гравировка? Инициалы прежнего хозяина?

Уставившись на крышку коричневого чемодана, я ненадолго задумалась. Он выглядел так, словно успел просуществовать, по меньшей мере, сто лет. Или даже больше.

Подобные вещи я находила на чердаке в доме дедушки. Как и любой скупой англичанин, он никогда ничего не выбрасывал.

– Для чего мне, по-твоему, нужен чердак? – ворчал он, сердито сверкая глазами. – Для того, чтобы хранить на нем всякий хлам!

Чемодан мистера Чистюли вполне мог бы уютно пристроиться в пыльных кучах барахла на чердаке дедушки. Чего там только не было! Подвенечное платье бабушки из белоснежных кружев (некогда), успевшее сначала пожелтеть, а позже – посереть от толстого слоя пыли. Оно висело на вешалке, прямо на деревянной балке над лестницей. И потому было первым, что бросалось в глаза, как только я поднималась на позабытый всеми третий этаж старого дома.

Честно сказать, в полутьме чердака это старое свадебное платье с длинными рукавами казалось мне пугающим. Как неуспокоенное привидение, стенающее в сырых стенах замка. Жуть!..