Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 6)
— Ты слишком легковерна, Пагмаджав, — взять хотя бы волка: ты действительно веришь, что я разъезжаю на его спине по степям и страшным голосом завываю на скаку?
— Да, Сюргюндю, я в это верю.
— Ты слишком доверчива, Пагмаджав.
Она подняла нос в направлении двери, раздвинула ноздри, шумно втянула воздух. Нюх у Сюргюндю был такой же острый, как у животных и демонов. На лице появилась недовольная гримаса:
— Мои дочери снова ушли. Это из-за тебя, Барюк, — повернулась она вдруг к волку, — они тебя боятся.
Барюк открыл один глаз, но с места не сдвинулся. Даже если бы хотел, ему пришлось бы, поднявшись, улечься на том же месте. Хижина была в самом деле очень маленькой: мы втроем, печка и сундук заполняли буквально все пространство.
— Впрочем, ты уже давно не охотился на столь крупную добычу, — продолжила она. — Так зачем ты пришла, Пагмаджав?
Я ничего не ответила и опустила глаза. Опыт мне подсказывал не отвечать на первые вопросы Сюргюндю, особенно если они не нуждаются в ответе. Ведь это она меня призвала, а не наоборот. По крайней мере, так мне казалось.
— Я должна кое-что поведать тебе, — сказала она, вставая, — а ты должна будешь отнести эту весть на другую сторону света, к себе домой».
«Другая сторона — это мы, Пагмаджав?»
«Заткнись, червяк. Она шагнула к сундуку, открыла его, вытащила оттуда какой-то сверток, две трубки, ожерелье из зубов тигра, браслет из медвежьих когтей, пучки перьев, преимущественно серых и белых, череп лисицы, шапку и диковинный, очень красивый, украшенный перламутровыми ракушками жезл».
«Ты уверена, что это ракушки? Никогда их не видел».
«Твоя жизнь не такая уж большая, малыш. Но лучше помолчи-ка и дай мне закончить».
«Хочется есть. Сюргюндю живо повернулась ко мне. Барюк зевнул и будто впервые заметил мое присутствие, сурово посмотрев на меня одним глазом — таким же серым, как его мех.
„Он тоже проголодался“, — сказала она, не разжимая губ.
На некоторое время установилась тишина, нарушаемая лишь шелестом высоких трав вокруг хижины. Барюк неотрывно смотрел на меня. Я вздрогнула: этот волк начал меня настораживать. Не смейся, кретин: если бы сам его увидел — наложил бы в штаны, и твой братец тоже. Сюргюндю кивнула подбородком на кастрюлю:
— Угощайся рисом. „А ты — сходи погоняйся за зайцем, — сделала она жест рукой, — разомнись немного“.
Барюк поднялся, потянулся, не спеша направился к двери и, забыв обо мне, вышел. По его шубе в такт шагам пробегали волны. Его крепкий запах пощекотал мне ноздри. Когда волк проходил совсем рядом со мной, я ощутила своими лодыжками его горячее дыхание. Я одеревенела и язык проглотила от страха: никогда так близко не видела огромного серого волка, на спине которого катается Сюргюндю.
— Ты все еще веришь этим байкам? — язвительно спросила она, ухмыляясь. — Толстуха моя, Пагмаджав, я оставлю тебя здесь на несколько дней, и уверяю, ты сильно удивишься, когда получше узнаешь, чем обычно занимается
— Почему ты называешь меня „толстухой Пагмаджав“? — спросила я, опустив глаза. — Раньше ты считала меня красивой.
— Конечно, ты красивая, девочка моя, но ты же и моя толстушка Пагмаджав, это я из любви так тебя назвала.
Я наклонилась к печке, захватила двумя горстями риса и торопливо отправила его себе в рот.
— Ну ты и грязнуля, — скривилась Сюргюндю, — возьми хотя бы миску.
И протянула мне ее.
— Возьми заодно и это.
Это была одна из двух трубок.
— Когда закончишь обжираться, красавица моя (она сделала ударение на слово „красавица“), ты ее раскуришь, и мы сможем начать».
7
Над нашими головами продолжала ходить по кругу гроза. Ее раскаты приближались, отступали, снова приближались. Я слышал удары грома снаружи юрты, воздух стал влажным и звонким, как натянутая веревка из конопли. Шумел растревоженный скот. Некоторых животных наэлектризованный грозою воздух повергал в ступор, других, наоборот, будоражил, на меня же он действовал успокаивающе — возможно, благодаря именно этому я и смог дослушать то, что продолжала монотонно бубнить Пагмаджав. Глаза у нее были закрыты, голова мерно покачивалась, некоторые фразы ей не удавалось договорить до конца — особенно, когда в них встречались трудные или незнакомые слова, переходившие зачастую в шепот или звук, похожий на шуршание, — будто Пагмаджав своими толстыми губами комкала бумагу.
«Сюргюндю напевает мне сокровенные истины, ее почти не видно за перьями, когтями, зубами, капюшоном густого дыма — такой же прикрывает и меня, ведь мы отражаемся друг в друге, а равно в этой слишком тесной хижине с изгородью из человеческих и звериных костей, во всей этой пропасти вокруг хижины, во всем нашем мире и в остальных мирах, которые она объезжает на своем сером волке, приняв другое имя — Баба Яга, Шошана, Баубо[7] или какое-то еще. Она и меня-то иногда называет по-разному, но я ведь всегда все забываю. В прошлый раз назвала, кажется, Василисой Прекрасной. Мне очень нравится это имя, оно мне хорошо подходит, хотелось бы и потом его вспомнить.
Сюргюндю говорит и поет, и бормочет, и я не все понимаю, время от времени она вскакивает и кричит, задирает юбку и выставляет напоказ свою щель, совсем старую и помятую, затем снова садится, беседует с духами, беседует мысленно, ведь Сюргюндю — привратница мира мертвых: иногда заходит туда сама, выходит дрожащей и отягощенной».
«Отягощенной чем, Пагмаджав?»
«Страданиями и правдами, безумными ухищрениями, ужасами, надеждами, невиданным неистовством, откровениями, для восприятия которых твой мозг, а в какой-то мере и мой, не достаточно оборудован, так что ей приходилось делать для меня перевод, а мне нужно переводить для тебя, и ты ведь тоже будешь заниматься переводом, и где-то в цепочке истолкований подлинник потеряется — все это очень печально, сплошной облом».
Пагмаджав, произнося эти слова нараспев, начала плакать, а я указательным пальцем стал вытирать слезы, бегущие по ее обрюзглым щекам. Мне было почти так же грустно. Начался дождь. Капли были очень крупными, предвещали короткую мощную грозу. Я спросил себя, не совпадают ли в чем-то капли с неба и слезы Пагмаджав, не являются ли они зеркальным отражением друг для друга, не связаны ли наш мир и тот, о котором она говорила, через воду слез и дождя, и нельзя ли, например, смешав и выпив слезы Пагмаджав с дождевой водой, получить доступ в тот другой мир, в котором она проводила надели, хотя при этом отсутствовала здесь всего лишь несколько часов?
«Не болтай чепухи, молокосос, лучше слушай дальше. Сюргюндю встала, сняла юбку, показала свою щель, снова села — и так два или три раза. Такой уж у нее обычай перед дорогой, так у нее заведено. Сюргюндю — сама жизнь, и она же — смерть, потому что жизнь и смерть едины. Она говорит о каком-то иностранце из-за гор, потом о другом и еще об одном, который уже умер, — высоком человеке с волосами цвета сухой травы…»
«Я знаю его, Пагмаджав, он когда-то пришел к нам и возложил руку на живот моей матери. Теперь он сидит, скрючившись, в пещере, и зовут его Ёсохбаатар-Девятый».
«Не перебивай, сопляк, или я умолкну! Она говорит также о привратнице мира духов — о себе самой, но под другим именем, говорит о том, что я должна буду передать иностранцу, который скоро придет, чтобы он смог найти того, кого он разыскивает, она говорит и о тебе, поросенок…»
«Обо мне?»
«Тебе доведется пересказать то, что я тебе говорю, а сама очень скоро забуду, человеку, который явится однажды и станет расспрашивать об умершем, но случится это еще очень нескоро, я к тому времени тоже умру, я стану королевой на обратной стороне света».
«Да что такое ты говоришь, Пагмаджав? Ты — королевой, а чьей именно? Королевой лягушек и навозных жуков? Королевой плесени на сыре?»
«Заткнись, недотепа, и слушай. К тому времени я покину этот мир, я стану королевой вместо Сюргюндю, я сама буду Сюргюндю, живущей в другой хижине на стыке миров, и ты явишься туда ко мне, когда станешь не таким тупым. А сейчас ты меня утомил».
Больше она ничего не сказала, стала тихонько напевать, так что я едва слышал ее голос в грохоте шторма, покрывшего уже все небо своим черным светом. Она протянула руку к своей сумке, лежавшей обок, с которой она вернулась из путешествия на ту сторону, вслепую порылась в ней, вынула, все так же напевая с закрытыми глазами, помятую бумажку, показала ее мне — там были написаны три странных имени, приказала хорошенько запомнить эти имена и отдернула бумажку, когда я попытался ее взять. «Не трогай, мелюзга, тебе хватит и взгляда», — сказала она без слов. На этот раз я ничего не ответил. И так же немо она произнесла эти имена — настолько трудные, что я их тут же забыл. Она подержала бумажку передо мной еще несколько мгновений, затем поднесла ее ко рту, засунула туда и долго жевала.
8
Очнувшись, Пагмаджав все позабыла. Она молча смотрела на меня, и было в ее взгляде что-то напомнившее мне Сиджку, старого яка дяди Омсума.
— Пагмаджав, что там было написано на бумажке, которую ты съела?
Снаружи бушевала буря. Животные жались друг к другу с выпученными глазами. Жеребенок Бауаа дрожал под своей матерью, а сам Бауаа, наверное, — под своей. А вот мне по душе наводящий ужас грохот грозы, внезапные всполохи молний, тяжеловесная музыка капель дождя, отскакивающих от войлока, барабанный стук градин.