Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 47)
Я смотрел на парнишку и хотел с ним объяснится, но не знал, с чего начать. Спросить, например, не кажется ли ему, что мы уже встречались? И тут вдруг меня озарило видение: будто бы из него выходит туннель, разветвляющийся в разные стороны, словно тесный и темный подземный ход, — разбегается в необозримую даль еще более узкими ходами, причем, как я понял, эти траншеи соединяются с не очень-то ясными для меня реальностями, в которых живут все, кто там присутствовал, за исключением меня самого или, лучше сказать, одного из меня — такого, каким я мог бы раньше быть или могу когда-нибудь стать, одного из моих, похоже, не состоявшихся «я» — шамана, которым я когда-то мог или еще могу впоследствии стать, — так подумалось мне в это мгновение, а поскольку эта мысль длилась не больше, чем удар молнии, вряд ли тот туннель успел заметить кто-нибудь еще. Одно из его ответвлений, совсем тонкое, вело к животу матери Шамлаяна. Я вспомнил сон о странном разговоре с Сюэчэнь, который привиделся мне менее часа назад. Я шагнул к ней и, улыбаясь, изобразил на лице восхищенный интерес к ее распираемой новой жизнью утробе. Молодая женщина снова откинула от лица развевающиеся пряди волос и произнесла несколько слов, которые я не понял. Она была по-настоящему красивой. Сияющие зубы, взгляд прямой и гордый. Сногсшибательно сексуальная. Розарио перевел мне то, что ему перевел с ее слов Самбуу: несколько недель назад один иностранец — его, конечно, сопровождали переводчик и шофер — иностранец «с волосами цвета сухой травы» — уточнила она, — просил позволения приложить ладонь к ее животу. Она разрешила, и он, прошептав несколько слов в направлении зачатка жизни, плавающего в ее утробе, выглядел очень довольным. Поблагодарил ее и сказал, что приехал в Монголию исключительно ради этого, но, поскольку уж он оказался в этих краях, то проведет еще несколько дней в окрестных горах, поищет какие-то минералы или кристаллы — она не запомнила точно, да и не слишком интересовалась. После этого он уехал. Спустя двое суток шофер и гид вернулись уже без него и пояснили, что он якобы захотел остаться в горах и поработать в одиночестве. А спустя еще несколько дней его обнаружили мертвым.
— Это вот он нашел его, — сказала она, кивнув подбородком в сторону старшего сына. — Видимо, он и есть один из тех, кого вы разыскиваете.
— Ёсохбаатар? — пролепетал Розарио.
Женщина очень удивилась. Она не помнила, как звали покойника, но спросила, откуда нам известно это имя. Не дожидаясь ответа, пояснила, что планирует назвать так новорожденного, если это будет мальчик.
— Какое странное совпадение, — она величественно улыбнулась. Ветер продолжал трепать ее волосы, она с переменным успехом пыталась привести их в порядок.
Шамлаян пробормотал несколько слов. Казалось, он чувствует себя немного виноватым перед матерью. Сказал, что это он дал такое имя человеку с волосами, похожими ни сухую траву, потому что, как он выразился, «мертвые и еще не рожденные близки друг к другу». Мать ничего на это сыну не сказала, ограничившись слегка удивленным пристальным взглядом. Меня вдруг осенило спросить, могу ли и я тоже прикоснуться к ее животу. Вспомнил при этом о Сюэчэнь, ласкавшей свой беременный живот в моем сне. Подумал и о нашем дедушке. Женщина отнеслась к моей просьбе сдержанно, слегка настороженно, но, как ни странно, возражать не стала. Я положил ладонь ей на живот — ничего особенного при этом не почувствовал — попытался представить себе дедушку и спустя короткое время убрал руку. Потом улыбнулся и отвесил благодарный поклон. Мои чуть перекошенная улыбка, смиренная поза и очевидная стеснительность сделали меня в это мгновение, без сомнения, немного похожим на корейского актера Сон Каи Хо[95] в картине «Тайное сияние»[96], хотя я и не могу вспомнить сколько-нибудь похожую сцену в этом фильме. Ветер дул все сильнее. Каждый молчал о чем-то своем. В этом свидании среди монгольской степи чувствовалось нечто необыкновенное.
— И где же покойник? — спросил, наконец, Розарио.
Женщина снова кивнула в сторону сына, продолжавшего внимательно присматриваться к нам. Я уже не видел туннеля, исходящего из него, но знал, что тот по-прежнему здесь со всеми его ответвлениями.
— Он должен знать, где сейчас мертвец, — сказала она сквозь танцующие на ветру пряди волос.
Мы все смотрели на нее и молчали.
— Он вас проводит, — пообещала она.
Прошло еще несколько секунд. Несколько очень странных секунд.
— Ты ведь не против, Шамлаян? — заключила она с чарующей улыбкой.
7. Немые терки
— Он должен знать, где сейчас мертвец, — говорит мама, придерживая танцующие на ветру пряди волос, и кивает в мою сторону.
Бауаа за моей спиной дергает меня за штанину.
— Как-то странно это всё, — шепчет он. — Зачем тот жердяй с зубами суслика трогал живот нашей мамы? И почему второй иностранец — небритый — назвал имя сухого мертвеца?
Делаю движение бедрами, чтобы вырвать ткань из маленьких пухлых пальцев брата. Почему-то чувствую, что долговязый китаец хотел бы поговорить со мной без слов.
— Тоже мало что понял, — обманываю я Бауаа. — Но похоже, придется нам отвести их всех взглянуть на Ёсохбаатара.
— А зачем?
— Потому что они были когда-то знакомы с ним. Так я думаю.
— Он был их родственником?
— Не знаю. Может быть. А теперь отстань. Сбегай-ка лучше посмотри, не у дяди ли Омсумая.
— Он вас проводит туда, — говорит мама, кивая на меня с широкой улыбкой.
Китаец странно посматривает на меня. Течение времени понемногу замедляется, и между нами завязывается беззвучная перепалка. Не сразу, конечно, он ведь к такому способу общения не привык.
«Я тебя узнал, — говорит он не совсем уверенно, не размыкая губ. — Это ведь тебя я видел однажды в хижине».
«В какой хижине? — улыбаюсь я незаметно. — В той, что мне предоставила Пагмаджав-Королева-Темных-Миров-и-Тенистых-Опушек, или у Сюргюндю-Костяной-Ноги, в избушке, разгуливающей по ложбинам на курьих лапах?»
Говорю в такой манере, перечисляя имена и титулы, которые первыми пришли в голову, чтобы хоть немного приструнить его, потому что он не выглядит ни напуганным, ни хотя бы смущенным от того, что мы беседуем тайком, незаметно для остальных, притормозив общее для нас двоих течение времени.
«Ни в той, ни в другой, — он прикрыл веки. — В хижине старого лиса Ху Линьбяо, у которого, по его же словам, целая куча имен, в том числе, кажется, и то второе, что ты упомянул».
Да уж, не очень-то он впечатлительный.
«Но лучше скажи мне, — произнес он неожиданно скромно, будто даже не надеясь, что я отвечу. — Это ведь ты вмешивался в мои сновидения, правда?»
Я поскреб в дальнем уголке памяти и с большим или меньшим успехом сочленил два разных состояния реальности. Когда все встало на свои места, я улыбнулся:
«Да, было дело, я совсем забыл. Так и думал, что мы уже где-то виделись».
«Ну да, в домишке старого лиса», — уточнил он.
«В избушке старого лиса и в других местах. По крайней мере, с моей стороны. Ты-то, наверное, только слышал мой голос. А я все время тебя видел. Направлял тебя в нужное место. Впрочем, когда говорю: „я“ — это не совсем точно. Это был я и не я, как всегда».
Вокруг меня лениво нарезает круги какая-то муха. Обстреливаю ее взглядом, и она удаляется.
«Точно так же, как и сейчас», — подчеркиваю я.
Он не отвечает. Дует ветер. Ветер никогда не утихает. Китаец оглядывается вокруг себя, смотрит под ноги. Мне кажется, он всматривается в былинку, в которую вцепился скарабей. Я и сам слышу скрип той травинки.
«Ты упомянул Пагмаджав, — возобновляет он разговор, не отводя глаз от почти неподвижного скарабея. — Я встречался с нею во сне».
«Знаю, — улыбаюсь снова. — Я же там был».
Он испуганно поднимает глаза.
«Ты был там… все время?»
«Нет, я привел тебя к ней. А потом ушел».
Он облегченно вздыхает. И напрасно, ведь я обманул: по-настоящему, я был там все время.
«Ох… И где она теперь?»
Я тоже вздыхаю.
«Это моя двоюродная сестра. Добрая шаманка, хотя иногда немного придурошная. Я гостил у нее несколько месяцев. Потом она отправилась куда-то в чужие края — имею в виду, куда-то в этой самой реальности. На северо-запад, чтобы отточить свое мастерство. Теперь она стала могущественной. И царствует в других мирах. А здесь ее место суждено занять мне. Я должен помогать людям. Это ведь главное предназначение шамана, сам понимаешь. Учиться этому нужно долго».
И потом добавляю:
«Ты правильно сделал, что прикоснулся к животу моей матери».
Он ничего не отвечает. Я продолжаю:
«Наши с тобой жизни в какой-то мере ведь связаны».
Он пытается уложить это у себя в голове. Говорю в добавок:
«Там мой будущий брат. И он же твой дедушка. Вспомни-ка свой недавний сон».
На этот раз все же удалось его огорошить. Он таращит на меня глаза.
«Ты ведь отдаешь себе отчет, что тот сон сочинял не только ты сам? Я тоже приложил к нему руку, хотя ты этого не заметил».
Он продолжает молчать. Хмурит брови.
«Можно сказать, шпионил за тобой, но ты уж не обижайся, ладно? Обещаю, после того как повидаете на горе мертвеца с волосами цвета сухой травы и второго иностранца — того, что онемел, — я оставлю тебя в покое».
Время разглаживается с шелестом мятой бумаги, и всё становится, как было. Бауаа и не подумал сбегать к дяде Омсуму проверить, не там ли я, он остался здесь же, рядом с нашей матерью, продолжающей с улыбкой смотреть на меня. Ее последние слова — «он вас проводит туда» — еще звенят на ветру.