Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 31)
Возможно, покажусь идиотом, но я не ожидал встретить в коммунистической стране хоть одного убежденного коммуниста. Конечно, падение Советского Союза не могло остаться без последствий и по эту сторону границы, так что современный монгольский коммунизм стал более мягким — особенно, если сравнить его с эпохой колониального сталинизма (1930–1960) — «чистками» кадров, расстрелами «классовых врагов», попытками насильно перевоспитать весь народ. Однако Самбуу, к моему удивлению, не только одобрял, хотя и без особого энтузиазма, политику нынешних властей — в той мере, в которой они, пробуждая чувство национальной гордости, пыжились хоть как-то противостоять, среди немногих стран, дорожному катку неолиберального глобализма, пусть и ценой раздувания коррупции. Более того, он пытался оправдать, пусть и не вполне решительно, мрачные десятилетия, когда страной правил маленький клон Сталина — маршал Чойбалсан, не говоря уж о бесспорных заслугах Сухэ-Батора[63] — безвременно скончавшегося вождя революции.
Тот монастырь, что мы посетили накануне, был разрушен по приказу властей, воевавших с религией, в 1937-м — как все или почти все монастыри в стране — и отреставрирован всего несколько лет назад. Открывшая нам двери монахиня лет восьмидесяти, крошечная и бритоголовая, показала и объяснила нам некоторые фрески, изображающие кричащими красками божества, леденящие кровь, — с ожерельями из человеческих черепов, суровым взглядом, множеством рук и клыками, как у вампиров; показала нам несколько свитков со священными текстами, записанными одни на тибетском, другие на старомонгольском, затем надолго застыла в поклоне перед ними, и всё это время с ее уст не сходила совершенно очаровательная улыбка. Среди прочего она много рассказывала о репрессиях 1930-х годов, когда по приказу коммунистического правительства почти все монастыри были разрушены, и тысячи монахов убиты или брошены в тюрьмы.
Когда мы вышли наружу, Самбуу тепло поблагодарил маленькую лысую монахиню: поклонился ей, сложив ладони, и сунул пару купюр и ее хрупкую морщинистую руку. Потом, пока мы шли к джипу (в тот раз Дохбаар тоже оставался в машине — как и Ванлинь, увлеченно заполнивший свой блокнот каракулями и отмахнувшийся от экскурсии), он счёл необходимым сместить некоторые акценты в трагическом рассказе монахини, позволив тем самым предположить, что он готов в какой-то мере оправдать массовые казни монахов и повсеместный снос их обителей по безумному приказу тирана, жестокосердию которого мог бы позавидовать в этом плане даже сам Сталин.
— Репрессии, согласен, были чудовищными, — сказал Самбуу. — Однако нужно учитывать, что вплоть до революции 1924 года[64] духовной жизнью Монголии заправляли тибетцы — ведь монгольский буддизм (он относится к секте «желтых колпаков») произошел от тибетского ламаизма[65]. Духовенство прибрало к рукам огромные богатства: ему принадлежали чуть не все пастбища и половина всего поголовья скота. Мы оказались в ситуации, когда монгольской культуре стало угрожать исчезновение: экономику и политику контролировали китайцы, а тибетцы, руководившие монастырями, старались вытеснить монгольский язык тибетским. Подавляющая часть народа безропотно влачила жалкое, отсталое существование. Монастыри разрастались, и только при них имелись школы, действовавшие с согласия властей. Вы только вдумайтесь: в каждой семье один или двое детей готовились к духовной карьере, а в результате около половины монголов-мужчин становились монахами, так что перед страной замаячила проблема воспроизводства населения, некоторые ученые начали предсказывать, что монгольский народ исчезнет уже в среднесрочной перспективе. В такой-то вот обстановке и произошла революция — конечно, при поддержке советских войск. Чойбалсан, преемник Сухэ-Батора, решил искоренить ламаизм и развернул кровавые репрессии, которые по размаху — это правда — превзошли сталинские в СССР. Погибло, полагаю, более 10 процентов населения — и не только ламы. Пострадал весь грамотный слой населения, искусство и наука были уничтожены. Новые власти поставили всю страну на колени. Конечно, это всё чудовищно, отвратительно, не лезет ни в какие ворота — называйте, как хотите. Я вовсе не оправдываю методы, которыми проводилась политика партии. А говорю вам это, чтобы показать репрессии на более глубоком историческом фоне. Вы читали Томаса Бернхарда[66]?
Должен признаться, этот вопрос, вдруг заданный монгольским гидом посреди степей, несколько меня огорошил. Я кивнул головой, и Самбуу продолжил:
— Когда я был студентом в Европе, один приятель-немец дал мне почитать несколько его книг. В одной из них мне и попалась эта фраза, которую я часто вспоминаю, когда заходит речь об истории моей страны: «Когда сильные мира сего становятся слитком могущественными в своем государстве и, благодаря долгому нахождению у власти, присваивают не только материальное достояние нации, но также все духовные богатства народа, множество людей в других государствах почему-то еще удивляются, что изо дня в день то в одной стране, то в другой случаются убийства представителей власти, по возможности — с особой жестокостью, и в конце концов те страны погружаются в анархию». Вуаля. Революции, теракты и репрессии не на пустом месте растут и не с луны к нам падают. Вам-то уж во Франции об этом кое-что известно, так ведь?
На этих словах мы и вернулись к Дохбаару и Ванлиню, который всё еще увлеченно что-то строчил.
И в тот же день, когда мы уже сели в машину и снова окунулись в запах бензина, тряску на ухабах и тягучий сироп американской попсы, Ванлинь, после долгих колебаний, рассказал мне часть своего сна, который он видел тем утром и в котором сухонькая старушка поведала ему, что какой-то иностранец — возможно, речь о вашем друге, — уточнил он с нерешительной улыбкой, как бы подчеркивая, что не следует слишком уж доверять подобным сведениям, — разбил палатку в местности Дулаан-Хайрхан-уул, и Самбуу подтвердил, что неподалеку от мест, куда мы направляемся, существует гора с таким же названием.
Это было накануне, а теперь мы с Самбуу продолжали брести среди мокрого топкого леса, пока не уперлись в охристого цвета скалу.
— Монастырь Товхон расположен вон там, — показал он поднятой рукой.
Я в том направлении ничего не заметил.
— Так и должно быть, — пояснил он, — снизу платформа не видна.
Пока мы взбирались по десяткам высеченных в камне узких ступенек, Самбуу рассказал мне, что здесь долгое время жил Дзанабадзар[67], один из величайших гениев монгольской культуры, на скале остался даже отпечаток его ступни, что подтверждает его магическую силу. Чуть позже он показал мне этот след. Отпечаток действительно был отчетливо виден: ступня у Дзанбадзара оказалась очень длинной, не меньше 45-го размера. Каких-либо других чудес видно не было — значит, лишь след правой ноги сумел там войти в вечность. Я не стал ничего говорить по этому поводу, просто изобразил на лице живой интерес. Самбуу же расплылся в улыбке — похоже, его почему-то распирала гордость оттого, что показал мне эту святую реликвию.
— Немного выше здесь есть две пещеры, — сказал он, — если хотите, можем сначала заглянуть туда, а в сам монастырь зайдем позже.
Я согласно кивнул, и мы стали карабкаться дальше.
Первая пещера довольно просторная. Именно в ней жил один монах, который в конце шестидесятых начал в одиночку отстраивать монастырь, тоже сметенный волной репрессий против ламаизма. Говорят, он вручную вырубил этот грот в скале за одиннадцать лет.
Еще выше находится другая пещера, совсем маленькая, — чтобы добраться до нее, нужно три-четыре метра проползти вверх по стене, подтягиваясь на веревке. Расположена она на широкой площадке, с которой открывается замечательный вид на раскинувшийся далеко внизу обширный лес, через который мы с Самбуу пришли сюда, и на каскад вознесшихся над туманом горных вершин вдалеке. По правде говоря, это не пещера, а ниша: войти в нее можно только поодиночке, а стоять там — только пригнувшись. В тот день монастырь был пуст, мы оказались единственными посетителями, но вообще, по словам Самбуу, это культовое — в обоих смыслах — место для паломников и туристов, и случается, что у входа толпятся десятки желающих протиснуться внутрь скалы, поскольку эта пещера считается не только священной, но и волшебной. Паломники по очереди заходят в нее, замирают, скрючившись, на несколько мгновений и выходят, как бы родившись заново, преобразившись, смыв с себя миазмы прошлой жизни. Ее называют «Материнским чревом», пещерой превращений[68].
Самбуу вошел в нее первым, скрючился и застыл примерно на минуту, затем вышел, жмуря глаза, со странной улыбкой на губах. Подал знак, что пора войти туда и мне. Немного поколебавшись, я, пригнув спину, шагнул внутрь.
История от Чэня-Костлявого 3
Они припарковали свой внедорожник у подножия крутого утеса — возле естественной косой складки на обрыве, которой, похоже, можно было воспользоваться для восхождения. Эта складка вела к пещере, которую они заметили в последний момент: вход был скрыт за валунами и кустом с удивительно густой листвой — он-то и подтолкнул Нююрикки резко затормозить, подняв густое облако пыли и ошеломив пробегавшего мимо геккона: вытаращив и без того огромные глаза, он замер и уставился на автомобиль, не понимая, что тут происходит. Сидевший неподалеку тушканчик, наоборот, торопливо юркнул в свою нору. В этой части котловины сухая охристая земля была усеяна разноцветными цветками, казавшимися еще более крошечными среди высоченных кактусов с сервизами белых соцветий на макушках. Горные вершины на горизонте плавились и подрагивали в полуденном зное.