Кристиан Гарсен – Монгольский след (страница 3)
Он отпил глоток чаю.
— Как зовут вашего друга?
— Эженио Трамонти.
— Итальянец?
— Нет, француз.
Он отрицательно качнул головой, продолжая смотреть на дно пиалы.
— А как зовут второго, что исчез раньше?
— Евгений Смоленко.
Он вдруг выпрямился и внимательно посмотрел на меня.
— Это русский, — сказал он уверенно.
— Да. А возможно, украинец или белорус.
— И упоминался еще один человек?
— Шошана Стивенс — думаю, англичанка.
На лице Амгаалана отразилась крайняя степень недоумения. Он поставил свою пиалу на столик.
— Сожалею, но о вашем друге я никогда не слышал. Есть, конечно, ничтожная вероятность, что мы с ним пресекались где-то во Франции, а я потом об этом забыл. Я ведь учился там два года. Это можно понять, — добавил он с улыбкой, — знаете, бегло знакомишься с кем-нибудь, он тебя запоминает, потому что ты иностранец, а ты его нет… Но даже если мы и встретились в те годы, друзьями или хотя бы коллегами точно не были, я бы его вспомнил. С англичанкой я тем более не был знаком. А вот что касается русского, — он встряхнул прической, — с ним мы виделись, признаю.
— Когда это было?
Амгаалан устроился поудобнее на своем сидении.
— Несколько недель назад, точнее сказать не могу. Месяца два или три. Он обратился ко мне с предложением поработать у него переводчиком: иногда я зарабатываю на хлеб таким образом, — пояснил он, словно извиняясь. — Смоленко планировал отправиться на запад страны — не знаю, куда именно — по меньшей мере, на несколько дней. Он не сказал мне, зачем. Я отказался поехать с ним, потому что был в то время занят другими подработками, но дал ему адрес одного агентства русскоязычных гидов. Скорее всего, с одним из этих гидов, а также с шофером от агентства он и отправился и где-то там решил задержаться. Больше ничего не знаю. Его фамилию я вспомнил потому, что у моего преподавателя русского языка в Москве была такая же. Так вы говорите, он пропал?
— Полагаю, да. Но не знаю, где. В Монголии, во всяком случае. Видимо, по ходу путешествия, которое вы упомянули.
Он взял кусочек бумаги и записал на скорую руку несколько цифр.
— Вот номер телефона того агентства. Возможно, они там знают больше.
Как раз в этот момент нашу беседу и прервали: в юрту вдруг ворвалась высокая старуха с длинным носом — даже не взглянув на меня, она уселась рядом и, обращаясь к Амгаалану, грубым хриплым голосом завела разговор, из которого я ничего не понял.
II. История Пагмаджав
1
Пагмаджав проснулась и хрюкнула. Трудно разобраться, вот и в этот раз тоже. Все вокруг было скрыто мраком и почти полной тишиной, если не обращать внимания на легкий посвист ветра. Потому что ветер давно уже перестал быть надежным признаком чего-либо: он дул при каждом ее пробуждении, ну или почти. Ветер и холод — такова ее ежедневная кара. И еще этот привкус молока во рту, немного противный. Из всего этого невозможно было определить, где она сейчас находится. Нужно подождать хоть какое-то время.
В этот раз, впрочем, имелось еще несколько запахов: возможно, куры оставили свои испражнения. «С чего бы это? — процедила она сквозь зубы. — Никогда тут не было никаких кур». И действительно, вокруг нее не было слышно ни кокотания, ни кудахтанья, ни панического бегства среди балета кружащихся перьев — никаких примет надоедливой куриной глупости. Только этот запах. «А может, все дело в том, что я сейчас не дома?» Она вздохнула и с усилием поднялась. Она была толстой. «Ты как сухопутный тюлень», — иногда говорили ей в шутку. Говорили я и мой младший брат, Бауаа. Это мы заперли ее в старом курятнике, но сама бы она об этом не вспомнила. Пагмаджав вообще мало что помнила: после каждого возвращения ей приходилось начинать около нуля. Я рассказываю ее историю спустя долгое время после того, как она стала правительницей другой стороны света. Она бы, конечно, и вообразить себе не могла, что я расскажу о том дне, когда она проснулась в бывшем курятнике. Но я позволю себе пересказать ее собственные мысли, потому что она же тогда и нашептала мне их. Она, впрочем, не думала о чем-нибудь особо важном, разве что о еде. А поесть Пагмаджав любила. Пагмаджав была уравновешенной и кроткой. В ее взоре цвета мутной воды умещался весь мир.
Она ощупала утоптанный земляной пол рядом с собой. Нечего даже на один зуб положить, ни одного насекомого. При каждом пробуждении она чувствовала голод. Она раскрыла глаза как можно шире, но тьма от этого стала еще гуще. Тогда она покорно почти прикрыла их и тут же заметила справа от себя неясный, очень расплывчатый белесый свет. Шел он из маленькой дырочки в стене. «Из войлока она или из дерева? Юрта это или сарай? Я не очень хорошо помню, но мне кажется, что в последний раз или в предпоследний, или же в предпредпоследний я проснулась в юрте, рядом с Баруун Баян Улаан — у бабушки этого молокососа, Шамлаяна. И почему я всегда вспоминаю его и никогда — то, что произошло между двумя пробуждениями? Почему именно этого засранца? А еще его дурачка-брата, как там бишь его? Лицо-то ясно вижу — щеки похожи на попку — а вот имя…»
Бауаа, Пагмаджав, моего брата зовут Бауаа, ты и сама вспомнишь сразу же, как только выйдешь из хижины — если ты еще из нее выйдешь. Ведь это хижина, огромная хибара — разве не чувствуешь запах дерева?
«Должно быть, это все же хижина: пахнет деревом. Сукин ты сын, здесь ни хрена не видно».
Пагмаджав любила крепкое словцо. Она жрала как не в себя, ругалась, брызгала слюной и пукала. Высокая и толстая, с маленькими глазками, она не была красавицей. И все же мы ее любили, для нас она была богиней. Она заботилась о нас, прогоняла либо приручала наших демонов, а затем все забывала — до следующего раза. Она показывала нам прошлое и будущее, иногда и настоящее, а это сделать еще сложнее. Рассказывала также о далеких краях, где ей случилось побывать. А потом забывала. Она забывала всегда. Скрытая завесой волшебного дыма, она на свой вкус наряжала мир, простиравшийся вокруг ее зеркала, пучка перьев для выметания духов, ее колпака, табакерки, совиных и лисьих костей. Она все налаживала, говорила невразумительно, мы же пытались разгадать, что там имелось в виду. Иногда нам это удавалось.
Пагмаджав, тяжело ступая, направилась к едва различимому источнику света. «Этот запах куриного дерьма при отсутствии самих кур вообще невыносим, — подумала она, — нужно скорее убраться отсюда». Она вытянула руки вперед, споткнулась обо что-то и рухнула во тьму.
«Сраное дерьмо! — вскрикнула она. — Ну вот, я, кажется, подвихнула ногу! Но где же я все-таки, черт возьми, нахожусь?»
Иногда она исчезала, но мы не придавали этому значения, потому что знали, что рано или поздно она вернется — скорее рано, чем поздно. Она пропадала два дня, а говорила, что скиталась несколько месяцев по невероятным местам — то в одном мире духов, то в другом: их ведь, по ее словам, существует множество, или же в нашем мире, но на самом его краю, где человек ощущает могучее дыхание пустоты. Рассказывала она о путешествиях очень быстро, с почерневшим от дыма колпаком на голове, держа зеркало в одной руке и пучок перьев в другой. Торопилась, чтобы успеть рассказать как можно больше, пока ее не покинула память. Чуть погодя мы уже развлекались тем, что подкалывали ее: «И долго тебя не было, Пагмаджав?» — «Меня не было? Что за чепуху вы несете? Мелочь голопузая. Лучше бы вон коз подоили».
Несколько мгновений она, стиснув в ярости зубы, прислушивалась к боли в лодыжке. «Ладно, — решила она, — обойдется». Снова с трудом поднялась, испустив при этом резкий стон, чтобы выразить свое раздражение. Потрясла руками перед собою, это было похоже на куски ткани, которые полощет ветер. «Обо что это я споткнулась?.. А впрочем, плевать». Она повернулась направо, снова заметила белесое пятнышко света и направилась к нему, ступая осторожно, медленно, грузно, словно корабль по темной зыби озера. «Где я, когда и что в этот раз?» Она опять выставила руки перед собой и нащупала доски из лиственницы, отлично подогнанные встык друг к другу уступчатыми краями. «Неплохо для курятника, — подумала она. — Если только это курятник». Стена казалась толстой и прочной. «Но что там, за дырочкой, через которую проникает свет?» Пагмаджав приникла к ней одним глазом — и ничего не увидела. Придвинулась еще ближе, и под ее тяжестью стена неожиданно рухнула — похожим образом легко ломается пальцами запекшаяся корочка на молоке. Она снова растянулась на земле, но теперь уже снаружи, в необъятной ночи. Мы услышали грохот, напугались за нее — особенно, Бауаа, он ведь меньше и глупее меня — подумали, что под тяжестью ее тела сухопутного тюленя сломались доски, заглянули даже — вошли через дверь — внутрь бывшего курятника, но ничего не увидели. Ни Пагмаджав, ни следов какого-либо человека, ничего такого, что могло бы объяснить услышанный нами грохот. Все было в порядке, то есть совершенно пусто. Грохот, который нас разбудил, донесся из других краев, где находилась в данный момент Пагмаджав и о которых она даже не вспомнит.
2