Кристиан Гарсен – Карнавал судьбы (страница 18)

Я решил больше не думать об этом, впрячься в написание тех нескольких строк, ради которых приехал сюда, даже если в глубине души хорошо теперь понимал, что приехал для другого. Задание было несложным, требовалось от меня не так уж много. Тем не менее я рискнул ввести в сюжет параллель с пожаром в Бургтеатре, случившимся на сто с чем-то лет ранее и совпавшим по времени с началом венского, а затем и общеевропейского декаданса[80], тогда же там зародился психоанализ, а вместе с ними эпоха модерна или, по крайней мере, новое видение человеком самого себя. «Зарю какого же искусства и нового понимания самих себя встречаем мы сегодня?» — статья завершалась примерно такими, довольно, должен признать, высокопарными словами. Еще я там процитировал одну фразу Клаудио Магриса[81], написанную задолго до знаменитого теракта в Нью-Йорке, говорит она даже не о Соединенных Штатах, но показалась мне достаточно интересной, чуть ли не вызывающей: «Для всякой державы, присвоившей право считаться витриной всемирной цивилизации, наступает время платить по счетам и сдаваться на милость тому, кто еще совсем недавно казался варваром самой низкой породы».

«Но вот те пометки, что ты делал в блокноте, например, когда сидел в кафе с Беатрикс Медоу-Джонс, — для чего они?» — снова спросит Марьяна спустя пару дней.

Мы сидели бы у меня, она на полуразвалившемся диване, с которого несколькими днями ранее Шошана Стивенс рассказывала мне безумную историю о Шеридане Шенне, я на потертом стуле напротив нее, свидетелем разговора была бы рыбка, крутящаяся слева от меня в своей банке.

«Пока что трудно сказать, — ответил бы я. — Ничего особенного. Там видно будет».

Однако за пару дней перед этим самому себе, сидящему в гостиничном номере, я сказал (в какой-то мере отвечая себе же, сидевшему вечность назад в нелепом салоне парикмахерской недалеко от дома), что на самом деле послания, которые я отправил себе в виде двух снов — один о норе, другой о путешествии в Сибирь, — должны были, несомненно, просигнализировать, что моя жизнь уже не совсем устраивает меня, что ощущение себя «грязной тротуарной плиткой» уже стало невыносимым, и что, вопреки оправданиям, вполне разумным, которые я для нее находил, мы ведь обычно щадим себя, этой жизни ужасно не хватало глубины, не доставало не то что бы смысла, а чего-то вроде, не знаю, как лучше выразиться, — скажем, толстой кожи. И вот внезапно произошло, возможно, именно такое событие, которого я ждал, хотя и не вполне отдавая себе в том отчет, способное изменить течение моей жизни: ко мне домой явилась Шошана Стивенс со своей невероятной историей, отозвавшейся отовсюду вокруг меня эхом. Конечно, — думал я, — дело не в том, что у Шошаны Стивенс случился приступ бреда, — а я, вопреки всем перекликавшимся между собой знакам, из которых успела сплестись сложная, обескураживающая меня сеть похожих сюжетов, упорно продолжал считать, что все это — плод фантазии. Нет, речь не о бредовой выдумке Шошаны Стивенс о Шеридане Шене, который якобы прежде был моим отцом, а теперь стал Джеймсом Эдвардом Ченом — по его поводу я, кстати, думал, что, в конце концов, бред это или нет, никто не запрещал мне сходить повидать его, это ничего не будет мне стоить, и потом, кто знает, реальность настолько более сложна, чем она кажется, а нужно-то всего лишь прийти и взглянуть, — кто знает, не буду ли я грызть себя, когда вернусь домой, за то, что не сделал столь простое дело, за которое в любом случае никого нельзя было бы осудить, так что почему бы и нет, в конце концов, почему бы нет? Вопрос не в этом, — говорил я себе, растянувшись на кровати лицом к выключенному телевизору, пробегая взглядом по портретам актрис эпохи расцвета Голливуда и сожалея, что там, среди них, нет лица Одри Хепберн, — событием, объявленным, обещанным мне или вызванным к жизни теми снами, будет не встреча, если я на нее решусь, с нуждающимся, как сказала Шошана Стивенс, в том, чтобы его узнали, ребенком гонконгцев, живущих в Нью-Йорке, а, возможно, то, что явилось мне озарением, увенчавшим тот сон о норе, той норе, что была книгой, той книгой, которую я напишу, да, может быть, все это в итоге окажется всего лишь поводом к тому, чтобы самим фактом писания, возвращения к писательству я сумел наконец-то вновь обрести часть себя, пусть небольшую, вернуть ускользнувшую от меня часть себя.

Я закрыл глаза и ощутил уверенность, что эта последняя мысль даже не требует доказательств: уже долгое время я обходил стороной самого себя, это был самосаботаж, прятки в безделье, медленный и постепенный крах, при котором я присутствовал в роли бессильного очевидца. Мне нужно восстановить контроль над собой, иначе я кончу тем, что исчезну — и кто знает, где.

Глава 20

Ясновидящие рыбки

Тем же вечером, около семи, я написал Марьяне пару торопливых строк, в которых не стал рассказывать ни историю Аластера Спрингфилда, потому что, надеялся, успею уже сам поведать ее через несколько дней, вскоре после моего возвращения, ни о беглом осмотре «Граунд зиро» — по той же причине. Написал только вот это:

«Марьяна, любимая!

Возможно, после моего приезда я еще ничего не сказал тебе о тех кратких мыслях, что собирал в блокноте в последнее время. Я отпирался. Делаю вид, только и всего. Но ты угадала и вообще была права.

Спустившись по лестнице, чтобы вручить конверт Энди Гарсии, я заметил на стене другие портреты американских актеров и актрис. И увидел наконец Одри Хепберн — она улыбалась. Фото было, кстати, из «Завтрака у Тиффани». Мог бы обратить внимание и раньше, — упрекнул я себя. К стойке регистратора я подошел уже с более высоким мнением о вкусе хозяина — у нее, спиной ко мне, что-то записывал довольно крупный мужчина. Он услышал мои шаги и обернулся. Это был Евгений Смоленко.

— Добрый вечер, месье Трамонти, — сказал он, широко улыбаясь. — Как у вас дела?

Я немного замялся.

— Э… добрый вечер, да, а у вас, хорошо, спасибо, — ответил я вперемешку, изобразив на лице лучшую улыбку, на какую способен. — Забавное совпадение — случайно встретиться здесь.

— Вовсе нет, — сказал он, — я специально зашел за вами.

Я снова смутился.

— За мной… Но откуда вы узнали, что я остановился в этой гостинице?

— Ха, я же видел адрес и название отеля еще в самолете, разве не помните? Я не хотел вас беспокоить, поэтому собирался оставить вам эту записку. Держите, можете прочитать, я успел дописать, — и он протянул мне это послание:

«Уважаемый месье Трамонти!

Администратор сообщил мне, что вы сейчас на месте, но мне не хочется вас беспокоить. Просто хотел сказать, что позвонил Фредерику Чену (отцу вашего и сыну моего), договорились с ним встретиться завтра, в два пополудни. Я предупредил го, что приду, возможно, не один. Адрес у вас есть, если не ошибаюсь. Когда я упомянул имя его отца, Фредерик разволновался. Если надумаете пойти со мной, оставьте записку в моей гостинице.

Всего вам хорошего.

— Не хотите выпить чего-нибудь? — спросил он, кивнув подбородком в сторону бара.

Я кивнул головой в знак согласия. Мы заказали две стопки водки.

— Как продвигается ваша статья? — спросил, усаживаясь, Евгений Смоленко.

— Только что закончил. А вы, как ваша конференция?

— Осталось еще одно заседание завтра вечером. Эти конференции мне, знаете ли… — ответил он с легкой гримасой.

Я закурил сигарету. Нам принесли водку и несколько оливок к ней.

«Вы знаете, и мне все эти статьи…» — хотел было я подхватить, но передумал.

«В общем, — скажу я Марьяне спустя пару дней, — сам уже не слишком понимал, настроен ли я сходить с Евгением Смоленко в гости к Ченам, меня очередной раз накрыла волна моей хронической нерешительности: оба варианта казались мне верными и оба малооправданными». Обычно в таких случаях я доверяюсь знакам, так и теперь решил считать весомым аргументом незапланированную встречу с Евгением Смоленко у бюро администрации отеля, даже при том, что он не пытался хотя бы позвонить мне в номер, поэтому я принял его предложение увидеться на следующий день у входа в дом Фредерика Чена.

Вскоре, выпив еще по одной, мы с Евгением расстались. Перед этим он вежливо спросил, как у меня прошел день, и я, так же вежливо выбирая слова, рассказал о сутолоке вокруг «Граунд зиро» и о моих беседах с Сандрой Казимежски и Беатрикс Медоу-Джонс — опустив, однако, историю Аластера Спрингфилда, которая завела бы нас в неизбежные рассуждения о ее сходстве с историей Эдварда Чена, а время уже было позднее. «Позднее» для чего, я и сам не знал, но мне не хотелось угаснуть во всем этом. Тебе хорошо известно, — скажу я Марьяне спустя пару дней, — когда меня обеими руками хватает за горло эта совершенно не выразимая обессиленность, это дикое желание никого не видеть и ни с кем не говорить, ко мне лучше не подходить, особенно тем, кто, к несчастью, может оказаться в обратном настроении.

В итоге вечер я провел в одиночестве: поужинал в японском ресторанчике по соседству с гостиницей, задумчиво созерцая рыбок в аквариуме, наскоро соорудив одну забавную теорию (вот такие плоды дают иногда усталость и безделье), согласно которой рыбки обладают способностью ощущать присутствие по другую сторону стекла как живых, так и мертвых, я говорил себе, что пускающая пузырьки толстая сиренево-черная рыба, возможно, видит в этот момент рядом со мной какого-то типа, похороненного несколько месяцев назад, который наблюдает, как я ем, а другая, маленькая, ярко-красная, нервно поворачивающаяся во все стороны, следит за призраком девочки, бегающим по ресторану между невозмутимыми официантками.