Кристиан Беркель – Яблоневое дерево (страница 48)

Я удивленно на нее посмотрел.

– Нет?

– Определенно нет, – решительно ответила она.

– Почему?

Она осторожно покачнулась, словно услышав знакомую мелодию.

– Его больше нет.

– Кого?

– Моего Буэнос-Айреса. Моей Аргентины. Их нет.

– Хочешь сказать, все изменилось?

– Изменилось? – Она задумчиво рассмеялась. – Пожалуй.

– Как? В смысле, как там было?

В комнате повисла гнетущая тишина.

– Твой отец тогда повел себя не лучшим образом.

Она так сжала ладони, что побелели костяшки.

– Я думал, он был в русской военной тюрьме, – осторожно сказал я.

– Да, был.

– И как тогда он попал в Аргентину?

38

«Хуан де Гарай» достиг залива Ла-Плата, такого же мелкого, как Эльба. До берега оставалось 250 километров. Сала поднялась с Адой на палубу. Корабль скользил над илистым дном. Винт поднимал грязь со дна, она смешивалась с водой, напоминая горячий шоколад. Над головой простиралось синее небо. Она нашла свою землю. Там царило лето. В Германии через несколько месяцев будут праздновать Рождество, там все дрожат от страха. Боятся, что мир наступил ненадолго. Сала больше не будет дрожать.

Корабль пришвартовался к причалу, раздался гудок, зашумел двигатель, со всех сторон зазвучали голоса и лошадиное ржание. Нетвердой походкой, с широко распахнутыми глазами люди покидали судно и растворялись в толпе. Сала остановилась. Растерянно огляделась. К ней, размахивая руками, спешила пара. Цеся и Макс.

– Ох, как же здесь воняет вода, – пожаловалась Цеся, которая оказалась гораздо моложе и грубее сестры Изы. Макс был одет в светло-серый костюм, его темные густые волосы зачесаны назад с помощью бриолина. Когда он смеялся, то напоминал знаменитого французского комика Фернанделя. «Зубы, как у лошади», – подумала Сала, и в эту же секунду услышала громкое ржание.

– Там впереди отель иммигрантов, придется сначала заглянуть туда, чтобы уладить все формальности. Макс… – Цеся коротким кивком указала мужу на чемодан Салы. Похоже, в бойкости она ничем не уступала сестрам.

– Dios mio, боже, ребенок просто очарователен. Ты настоящая красотка, – она чмокнула Аду в губы, и та испуганно отпрянула. Цеся наморщила лоб.

– Вся в бабушку. Как тебя зовут?

Ада молча смотрела ей в глаза.

– Ада, – быстро вставила Сала.

– Я знаю, просто хотела услышать это от нее самой. Ада, ты не разговариваешь?

– Думаю, она немного устала от путешествия. Знаешь, столько впечатлений…

– Ну, еще успеем. Пойдем. Ты тоже долго не разговаривала, помнишь?

Сала быстро кивнула.

– Твоя мать тогда устроила настоящую драму, dios mio. Если бы не Жан, она бы с утра до вечера занималась с тобой какими-нибудь дурацкими упражнениями. Ужас. Должна сказать, твой отец определенно был лучшей матерью.

Она рассмеялась. Сала взяла Аду на руки.

Квартира оказалась небольшой. Две спальни с личными ванными комнатами, гостиная, маленькая библиотека и кухня, где пахло разными незнакомыми травами. Ада прошла за руку с матерью по тесным, красочно обставленным комнатам. Все вокруг купалось в теплом свете, которого не бывало в Германии и летом. С этим не мог сравниться даже Мадрид.

Вечером Цеся и Макс устроили праздник в честь их знакомства с семьей. Макс оказался прекрасным асадором. Так называли здесь мастеров по грилю. У каждого аргентинца был свой способ готовить мясо, al modo mio. Особый рецепт маринада, изобретенный самостоятельно или передающийся из поколения в поколение. Цеся наготовила разных закусок, салатов и гарниров. Пока на гриле жарился огромный ромштекс из лучшей говядины в стране, они наслаждались сочными острыми чоризо, кровяными колбасками, телячьим сладким мясом, из которого Цеся приготовила салат, и почками в изысканном горчичном соусе. От кукурузы, риса, лапши и картофеля ломился стол. Сала еще ни разу не видела столько еды. Весь вечер она задавалась вопросом, что будет с остатками, ведь их небольшая компания явно не могла осилить и половины. Ада, которая почти ничего не ела в Мадриде – Иза пыталась кормить ее исключительно сухой курятиной и к тому же заставляла пережевывать каждый кусочек тридцать восемь раз, – перепробовала буквально все, пока Сала ее не остановила, опасаясь, что от непривычной еды девочку вырвет или она не сможет спать ночью. Все гости отнеслись к Сале с интересом и уважением. Их испанский тоже звучал иначе – мягче, мелодичнее. Сале очень нравились испанцы, но мать всегда старалась держать ее подальше от своих друзей и знакомых. Эта искусственная дистанция возникла еще в ее первый приезд, перед войной, и так неприятно поразила Салу, что она старалась вообще не подходить к людям. У Лолы в Париже было лучше, но тогда, в восемнадцать лет, она была еще совсем юной, и французы вообще более сдержанны. Возможно, ее пугали известные имена, размышляла Сала, выключая свет и целуя Аду в лобик, но нет – она покачала головой и прижалась к дочери лбом – нет, в Берлине у ее отца тоже часто бывали известные личности. Она помнила Томаса Манна, Магнуса Хиршфельда, Эрнста Блоха, которого ее отец знал еще с Монте Верита, как и Германа Гессе. Где она встречалась с Эльзой Ласкер-Шюлер? На Монте Верита или в Берлине? Сала помнила лишь многочисленные цепочки поэтессы и как сидела у нее на коленях. Да, ее детство можно назвать счастливым. Единственное – ей часто не хватало матери. В первые годы ежедневно, потом все меньше. Ее образ растаял в 1937-м, когда Сала приехала в Мадрид. Медленно засыпая, Сала задалась вопросом: с какого события начались тяжелые времена, которые теперь наконец закончились? С решения покинуть родину, потому что она дочь еврейки и ей не рады, или с болезненного осознания, что ее бросила собственная мать? Оглядываясь назад, она решила: ответ – Мадрид. Именно там слабое подозрение стало осознанием. Нет ничего хуже материнского равнодушия, даже нацизм. «В этом Эрих Блохер прав, – подумала Сала, – хотя он вовсе не так умен, как полагает». Тяжелее участи, разделенной со многими, – участь, настигшая тебя одного, момент, когда человек навсегда понимает, кто он такой: человек, дочь, которая не стоит материнской любви. А сейчас, здесь, в Буэнос-Айресе, в доме сестры своей матери, которая была совсем другой, она поняла – нет, ее внезапно осенило – она, Сала, не столько полукровка, еврейка или немка, сколько нелюбимая дочь своей матери Изы. Она спокойно лежала в кровати. Впервые в жизни Сала почувствовала грусть, и это оказалось прекраснее всех предыдущих мыслей.

На следующее утро она радостно вскочила навстречу дню. Дел предстояло много. Одевая Аду, Сала с удовольствием отметила, что здесь не приходится паковать ребенка, словно новогодний подарок, – тело малышки остается открытым для воздуха и света. Первым делом они побежали вниз, в булочную. Ада по-прежнему не произнесла ни слова, но так старательно топала маленькими ножками по ступеням, что просто наблюдать за этим сосредоточенным спуском было в радость. Когда они зашли в магазин, там царила суматоха. Женщины всех возрастов – старые, молодые, средних лет – обсуждали повседневные заботы, бросая на заходящих заинтересованные дружелюбные взгляды, кивали или улыбались, снова поворачивались к прилавку, показывали на товары и комментировали их качество. Ада стояла, изумленно раскрыв рот. Такого она еще не видела. «Да, – с улыбкой подумала Сала, – а теперь посмотри на меня и спроси, я все объясню, назову каждый предмет, расскажу, какой он на вкус, из чего приготовлен, а потом мы можем спросить у жены пекаря, в каких печах они пекут, при какой температуре и сколько времени. Теперь мы живем в стране, где спрашивать можно обо всем. Говори».

– Смотри, – прошептала она Аде и подняла девочку на руки, – выглядит вкусно, правда?

Она показала на булочки с шоколадом и сразу взяла шесть штук. А еще хлеба, четыре пирога на полдник – два с овощами, с яблоком и с грушей – и нежное пирожное с мягким шоколадом.

Вернувшись в квартиру, она накрыла для всех стол, тяжело дыша не столько от подъема по лестнице, сколько от жутких цен. В отличие от Германии, здесь было все, но при этом гораздо дороже. Сала хотела выразить Цесе и Максу благодарность за прием, но, заглянув в портмоне, быстро поняла – часто она себе такого позволить не сможет.

Когда Цеся и Макс зашли на маленькую кухню, там уже дымился кофе.

– Господи, – воскликнула Цеся, – дитя мое, ты не должна тратить столько денег. Или ты боишься, что будешь у нас голодать?

Был ли в этом вопросе упрек? Сала покачала головой.

– Ничего страшного. Скоро я начну зарабатывать сама и перестану сидеть у вас на шее.

Макс улыбнулся. Он шлепнул Цесю по заду.

– Прекрати, маньяк! – она со смехом оттолкнула его руку.

Сала наблюдала за ними с восхищением. Скоро Отто вернется из России, и они с ним будут жить так же.

– Немцы, как и евреи, живут на севере, в Бельграно, вместе с британцами. На юге итальянцы, а на западе испанцы. Бельграно чем-то напоминает мне берлинский Вестенд, хотя внешне больше похож на Шарлоттенбург, знаешь Зюбельштрассе?

Сала кивнула. Цеся разложила карту города на кухонном столе и ободряюще улыбнулась.

– Я там жила, – на мгновение она умолкла и уставилась в пустоту.

– Итак, если ты ищешь контакт с немецко-еврейской диаспорой, то тебе в Бельграно или в Эль Онсе, он напоминает скорее берлинский Шойненфиртель, там на улицах звучит идиш. Все держатся вместе. Многие приехали еще в начале тридцатых. Сорок тысяч со всей Европы еще до начала войны. Можно сказать, нам повезло. И в Бельграно, и в Эль Онсе община помогает всем, кто ищет работу. У них все прекрасно организовано.