Кристиан Беркель – Яблоневое дерево (страница 44)

Снаружи просыпался лагерь. Отто увидел первых заключенных, бредущих по плацу «походкой пленных». Оживление наступало лишь при раздаче пищи. Тогда все начинали бегать, греметь посудой или старыми консервами – в особом почете были белые жестяные банки американской фирмы «Оскар Майер». Многие доставали самодельные весы, желая убедиться, что их порция не меньше, чем у соседа. Иногда происходили потасовки, но уже через несколько ударов противники, дрожа, останавливались, чтобы не упасть в обморок. Отто не нашел ни одного человека, способного говорить о чем-то, кроме еды. Они уклонялись от любой работы. Прозябали в пустоте, где-то между землей и адом. Отто тоже приходилось вставать в очередь. Он не боялся голода, он стыдился товарищей. Глядя на них, о каких ценностях жизни можно говорить?

Пришла Маша. Он посмотрел на нее. Красивая. Ее тонкая рука победоносно размахивала запиской.

– Получилось. Комендант назначил тебя врачом в моем бараке. До дальнейших распоряжений.

Отто почувствовал, как по венам побежал адреналин. Летаргии конец. Он может работать. Врачом. Официально. Он будет уставать, пахать дни и ночи напролет, до изнеможения – а если погибнет, то хоть не впустую. Ему ужасно захотелось подскочить к Маше и сжать ее в объятиях. Но вместо этого Отто лишь коротко поблагодарил ее и произнес положенное ругательство.

– Отто, ты говоришь по-русски все лучше и лучше. Но ругательства используй мимоходом, не так педантично, понимаешь? Иди сюда, мой друг.

Она прижала его к себе. Она сказала «мой друг». Когда он в последний раз слышал такие слова? От Салы, от Салы. Отто изумленно отпрянул.

– Пойдем, начнем утренний обход, – улыбнулась она.

После обеда в лазарет принесли мужчину с сильным кровотечением. У него не хватало двух пальцев на правой руке. Отто оказал первую помощь, остановил кровотечение и дал пациенту немного подышать хлороформом, чтобы спокойно работать.

Маша с довольным видом наблюдала за происходящим из-за его плеча.

– Такое часто бывает. Самосуд.

Отто бросил на нее вопросительный взгляд.

– Наверное, украл чужую еду. За каждый кусок хлеба – по пальцу.

Отто покачал головой.

– Почему не вмешается лагерное начальство?

– Внутренние дела заключенных их не интересуют. Но горе тому, кто утащит еду с кухни…

– А именно?

– Десять лет за кусок хлеба, двадцать за курицу.

– Это нарушение Женевской конвенции[44].

Маша рассмеялась.

– Вы заключенные. Вы проиграли войну. Знаешь, сколько из-за вас погибло людей?

– Да. Мы военнопленные. Тем не менее у нас есть права.

Он сорвался на крик. Маша спокойно на него смотрела. Отто покраснел. Он совсем спятил? Он, немецкий солдат, рассказывал русско-еврейской медсестре о правах на этой войне?

– Забавный вы народ, – сказала Маша.

– Да, это точно. – Он помолчал. – Прости.

Ребенку не было и года. Его, горячего от лихорадки, принес крестьянин из окрестной деревни. Медицинское обслуживание в сельских областях было катастрофическим. Очень часто ближайшая больница находилась слишком далеко. Пульс у младенца был слабый. Мальчик. Он неподвижно лежал на столе. Времени оставалось немного.

– Воспаление среднего уха, – по-немецки сказал он Маше и показал на ухо. Русского названия он еще не знал. Нужно будет выучить в ближайшие дни. Этот случай – не последний.

Маша хотела сделать местную анестезию. Отто покачал головой. На счету каждая секунда, к тому же он боялся, ребенок не перенесет наркоза. Он вспомнил, как работал в берлинской больнице. Вскрыть, избавиться от гноя. Порхающими руками он сделал в барабанной перепонке маленький надрез и отсосал с помощью трубочки гной. Прошло меньше минуты, и в среднее ухо снова начал поступать воздух. Маша посмотрела на него с восхищением. Каждое движение было выверенным и быстрым. Ребенок смотрел на него, забыв о крике.

Слава о нем быстро разошлась по всей округе. Отто постоянно выполнял легкие и средние операции и обрел репутацию врача с исцеляющими руками. Кроме этого он занимался экземами, а еще последствиями возмездия и членовредительства.

Однажды поступил пациент, выпивший очень много соленой воды, чтобы вызвать у себя дистрофию. Он поверил слухам, что дистрофиков отправляют обратно на родину, потому что они непригодны для работы. Отто делал все, что мог, консультировал, ухаживал и работал, а потом обессиленно валился на нары в своем бараке. Маша всегда была рядом.

Несколько недель спустя Отто безо всякого предупреждение отправили на лесоповал. В лагерь прислали русского врача. Он оказался не нужен. Отто сердито следовал за отрядом.

На обратном пути он споткнулся об тело, заметенное снегом. Труп был наполовину раздет. В нескольких местах с него срезали ножом куски мяса. Вернувшись в лагерь, Отто поспешил в барак комендатуры. Распахнул дверь, ворвался внутрь и сообщил о случае каннибализма. Прежде чем комендант успел что-то ответить, Отто твердым голосом заговорил дальше.

– Я – врач немецкого Красного Креста. Отправляя меня в леса, вы нарушаете Женевскую конвенцию и за это ответите, как и за все остальное.

Уверенная, резкая русская речь сделала свое дело.

– Как пленный офицер, я решительно протестую. И ожидаю, что с завтрашнего утра меня определят туда, где я действительно нужен: в стационар.

Он ударил кулаком по столу, повернулся на месте и вышел из кабинета, не оборачиваясь.

На следующее утро он уже стоял за операционным столом и просматривал с Машей список пациентов, ожидающих помощи.

Через два дня он столкнулся с комендантом по пути в лазарет.

– Откуда ты так хорошо знаешь русский?

– Меня научила Маша.

– Читать она тебя тоже научила?

Отто коротко кивнул. Комендант улыбнулся.

– И что тебе нравится больше всего?

– Пушкин.

– Ты читаешь Пушкина?

Больше Отто не пытались перевести на другие работы. Когда они встречались с комендантом, то всегда здоровались со взаимным уважением. Однажды Отто нашел у себя на кровати двухтомник Пушкина. Каждый день он учил наизусть стихотворение.

– Здорово, Отто.

Хайнц обладал в лагере особым авторитетом. Он был членом Национального комитета «Свободная Германия», который потом преобразовался в антифашистское движение. И постоянно поглядывал налево и направо, опасаясь слежки. Заключенные из других стран называли эту причуду «немецким взглядом». В целом, Хайнц был безобидным. До войны он работал в скобяной лавке. Убежденный коммунист, он никогда не поддерживал нацистов. Отто относился к нему хорошо. Возможно, дело было в родной речи, возможно – в простой и прямой манере общения. Хайнц ему кого-то напоминал, но кого именно, вспомнить не получалось. Отто звонко рассмеялся, увидев, как он озирается, пока идет по абсолютно пустому плацу. Хайнц оттянул указательным пальцем левой руки нижнее веко.

– Нужно всегда быть начеку. Всюду подстерегают глазки. К сожалению, они есть и в наших рядах. Нынче честный человек может превратиться в предателя за тарелку каши.

Глазками называли доносчиков, которые оповещали командование о кражах и других нарушениях. Еще на ступеньку ниже находились кашисты. Они были готовы на все за двойную порцию каши.

– Сегодня вечер выборов. Ты с партией?

– О чем речь?

– Мы выбираем политический актив лагеря. И Вольфрам, наш старшина, просил передать тебе особое приглашение. Будем очень рады, если заглянешь.

– Не знаю, никогда не связывался с организациями.

– Господи, Отто, да ладно тебе. Ты же один из нас.

– Ну уж нет, я сам по себе.

– Слушай, на родине…

– Хайнц, даже не начинай. У меня больше нет родины.

– Но мы еще поем. Между прочим, красивые песни. Поверь.

– Этот трюк я уже проходил еще в тридцатых. Ничего другого у вас на уме конечно же нет. А песни, будто я не знаю, – сначала мы, немцы, начинаем петь, а потом бьем окружающих.

– Ошибаешься, Отто, очень ошибаешься. Мы хотим построить новую Германию, понимаешь. Снизу, а не сверху. Наши товарищи из Берлина, из восточной зоны, сообщают, что русские готовят там почву для нашего возвращения, а вот на западе все иначе, там по-прежнему у власти нацисты.

– Хайнц, не обижайся, но сейчас мы как раз расхлебываем последствия нового порядка, и я по горло сыт новизной.

– То есть ты хочешь оставить все, как есть?

– Знаю я твоих товарищей. Вон, спроси русских. Цвет другой, суть та же. Если долго скрести, коричневый станет красным.

Лежа на нарах, он думал о Сале, об их последней встрече в Лейпциге. Теперь у этого Ханнеса все шансы. Время работает на него. Даже если Отто вернется в течение полугода, возможно, будет уже слишком поздно. Никто не виноват. Это война. И заключение в плену – тоже война. Что бы ни происходило, война повсюду. Прошедшие годы изменили его навсегда. Как и Салу. Она тоже была в лагере. Но в подробности не вдавалась, лишь коротко упомянула. Когда он выйдет отсюда, будет реагировать так же. О чем рассказывать? Как он периодически терял собственную личность, как наблюдал за товарищами, задаваясь вопросом, выглядит ли сейчас так же, как остальные? Он почувствовал это, когда обнял ее в Лейпциге. Она изменилась. Прежняя Сала возникала лишь ненадолго, как мимолетная тень. Что за игра ведется сейчас в том бараке? Он знал, как возникают такие группы. Некоторые – обычные люди. Старые социалисты. Или коммунисты. Их намерения искренни. Но они умалчивают о прошлом, как и все остальные. Как можно при этом построить что-то новое? О свинстве никто не говорит. Молчок. Никому не хватает мужества. Все иллюзии оказались разрушены. Они окружены живыми мертвецами, утратившими всяческое самоуважение. Ничего нового не получится. Страна заражена навсегда. Правильнее всего – все уничтожить, начисто стереть германский рейх с лица земли. Навсегда. А новое начало предоставить другим – тем, кто сейчас делит страну. И этим ребятам, что пресмыкаются перед антифашистами ради небольших подачек, всяким глазкам и кашистам, готовым предать соседа за ложку еды. Это новая свобода. Да плевать он на нее хотел. Свобода речи. Просто смешно. Пусть пудрят мозги кому-нибудь другому. Никто в лагере не разобщен так, как немцы. Другие народы держатся вместе. Когда японцам сократили выдачу дров, японский полковник приказал сжечь барак. Японцы тесной толпой сидели вокруг огня и со смехом грелись. Одни предпочитали вместе замерзнуть, но сохранить достоинство, другие шпионили друг за другом, воровали у товарищей хлеб, чтобы прожить на несколько часов дольше, и неважно, насколько это подло.